Свет свечей и лай собак меняют время

Входная дверь гремит, как выстрел, в моем пустеющем дому. Так жить нам вместе, словно листьям. А падать вниз по одному…» А. Городницкий

Сны. Каждую ночь, каждую мерлинову ночь — одни и те же. Сколько уже прошло? Неделя? Две? Аппарировать Гарри Поттеру, герою войны, не достигшему семнадцати лет, разрешили досрочно. К пущему недовольству его друзей, теперь еще чаще, чем раньше, терявших его из виду на несколько часов, на полдня. Гарри не общался ни с кем. Гарри не вступал в дискуссии по поводу войны. Гарри отказался от Ордена Мерлина, и он лежал в сумке Гермионы ненужной чужой побрякушкой. Жизнь замерла. Для него. Празднующая победу светлая сторона чуть не всем составом поселилась на время в большом доме в Хогсмите, встречая все новых прибывших, дожидаясь вестей о пойманных то тут, то там бывших Упивающихся. Радость победы омрачали вычеркнутые из списка фамилии, подтверждали — фамилии тех вернувшихся, кого считали погибшим. Не было одного. Главного. Гарри день за днем все больше замыкался в себе. Не вынимая палочку Снейпа из кармана джинсов, он то и дело бродил по окрестностям, несколько раз в сопровождении членов Ордена возвращался в замок. Комнату, вернее, именно спальню, в которой им выпало провести все это время с зельеваром, как и многие другие комнаты в замке, завалило опавшими стенами во время перестрелки. Гарри жил только этим. Каждый день осведомляясь, когда можно будет без угрозы обвала войти в единственную оставшуюся комнату, которую ему еще не удалось осмотреть, он измучил всех настолько, что ему и нескольким друзьям под присмотром старших членов Ордена все же разрешили разобрать завал. Сердце сжалось и забилось у горла. Кровать. Окно. Камин. Тут я провел несколько своих полубезумных дней, бесчисленное количество омраченных кошмарами ночей. Я помню, каков на ощупь этот ковер на полу, я помню цвет этих выгоревших штор на окнах, моя половина кровати. Правая. Тумбочка. — Гарри! Смотри! Что это? Рон протягивал ему узкую трубочку свитка, перевязанную лентой. — Вот тут лежало, у кровати. Гарри взял в руку невесомый рулончик пергамента. Почерк. Он знал его. Почерк Грэма. « Северусу». — Откроешь? — Нет. — Но там могут быть новости о нем. — Это письмо адресовано не мне. — Но оно ведь адресовано ему. Ты ведь хочешь знать о нем. Что произошло тогда. Это же твоя цель. Ты сам говорил. Рон озадаченно уставился на Гарри, запихивающего свиток в карман. — Не сейчас. Рыжий пожал плечами. Комната пуста. Больше ничего. Только воспоминания и боль. Гарри опустил голову и вышел. — Мне нужно это. Я хочу побыть один. — Гарри, разреши хотя бы кому-то сопровождать тебя! — Опасности уже нет. Чего ходить за мной по пятам? Лорда нет. Радуйтесь! — Гарри демонстративно поклонился. Гермиона опустила голову, сжала руки, переплетая пальцы. — Извини. Я должен быть там один. Мне это важно. — Опасность еще не миновала, Гарри. Лестрейндж не нашли, еще несколько упивающихся на свободе. — Все будет нормально! — почти закричал он, резко оборачиваясь, — для меня эта война не закончена! Как ты не понимаешь! — Ты же был в замке. Там ничего нет. Что ты хочешь найти, Гарри? — Что я хочу найти? Какая разница? Оставь меня, пожалуйста. Я пойду туда. Один. Хотите вы этого или нет. Мерлин. Его совсем засыпало листвой. Он будто еще согнулся, стал еще угрюмее с этими своими решетками на окнах, с покрытым мхом стенами, с пыльными окнами, в которых терялись блеклые лучи послеполуденного солнца. Листья окружавших кустов пожелтели, он как будто враз поседел. Наш дом. Место у стены, где они так часто сидели вечерами, грея руки о теплые бока чашки с чаем…старое одеяло так и лежит там… Гарри подошел ближе, невольно всматриваясь в темное окно, в облупившуюся на раме краску. Присел на одеяло, прислонившись затылком к стене. Где ты сейчас? Я не верю в то, что тебя нет. Я во многом тебе не верил. Вечернее солнце золотило листья, подсвечивало мох, показывая комочки разделенными на разные цвета — изумрудный и серый. Как прошлое и будущее. Как с тобой и без тебя. Еще пару недель назад жизнь здесь казалась тревожной, и в то же время упоительно — сладкой, как собранная с колючих веток дикая малина. Листья изменили цвет. Багряных, желтых стало гораздо больше, больше покинувших вершины, добровольно пожертвовавших собой ради осени, их лежало внизу, на россыпи гравия. Внезапная мысль о том, что впереди — зима, сжала сердце. Зимой все останавливается, все застывает. Рушатся надежды, замирает жизнь. Сколько осталось до зимы? Сколько еще недель этой грустной, уже полынно — горькой осени остается? Деревья взволнованно шуршали кронами над головой. Мы свободны. Я свободен. Больше нет опасности. Я выжил. Я. И что теперь? Был какой-то смысл, какая-то цель того, что мне нужно выжить. Когда случилось так, что я потерял ее? Там, в тех пятнадцати днях была жизнь. Там была тонкая, едва различимая правда, когда можно было быть самими собой. Когда бояться стоило других, не себя. Гарри протянул руку, провел ладонью по острым камешкам гравия. Неужели это все? Неужели дальше не будет уже ничего? Неужели все кончено? Вот так. Здесь, сейчас. Неужели нити обрываются так легко, так неотвратимо? Он потянулся рукой вдоль одеяла и лег на пыльную ткань, глядя перед собой на редкие кустики, пробивающиеся сквозь камни. Рубеж. Граница. Сейчас, здесь время застыло. Я нашел еще одну временную яму, Северус. Только она не исчезает, когда замолкают собаки, когда затухают свечи. Она неизменна. Она не зависит от таких мелочей. Она заполняет меня изнутри сейчас. И я принимаю в себя эту пустоту, я вдыхаю ее вместе с запахом осенних листьев, вместе с умирающим блеском в моих глазах.