Динокас-драбблы

Когда бы Дин над этим ни задумывался – а он об этом думает, и до стеснения часто – то всегда приходит к выводу, что Кас, пытающийся завести грязные разговорчики в постели, – это в равной степени настолько смешно и неловко, что сразу приведет к неминуемому концу любых ролевых игр, которыми они занимаются. Он часами фантазирует, как шепчет Касу на ухо сплошные богохульства, грезит, как будет учить его грязным ругательствам, и дрочит, мысленно представляя, как Кас, заикаясь, произносит фразы, которые раньше не говорил никогда. Но о таком он никогда даже не смел и думать. Кас ложится сверху и руками нежно, с определенным почтением разводит его ноги в стороны. Он оставляет поцелуй на колене Дина и проводит языком влажную линию по внутренней стороне бедра. Мышцы под его губами дрожат, и Кас улыбается и говорит: – Когда твое тело гнило в могиле, я взял его в руки и собрал заново. Я срастил твои сломанные кости и сделал их настолько прочными, чтобы они могли принять на себя ту ношу, о которой я собирался попросить тебя. Его голос невозможно низкий, и каждый слог отдается жаром где-то в глубине живота. Он оставляет засос на сгибе бедра, и Дин сглатывает, издавая высокий смущенный стон, сминает пальцами белую простынь и темные волосы Каса. Тот проходится языком по ямке пупка и медленно, тщательно выговаривая слова, произносит: – Я владел твоей душой и специально оставил на ней свою отметку, поэтому любой, кто ее увидит, будет знать, что это я спас тебя от вечных мук. Ты – мое произведение искусства, а моя подпись выгравирована на каждой клетке твоего тела, записана даже в твоем ДНК, – Дин вытворял в своей жизни достаточно грязные вещи, но сейчас он чуть не кончает от этих слов. Словно ему снова пятнадцать, а Кэрол Тайлер только что разрешила ему потрогать ее грудь. Кас же к нему даже не прикоснулся. – Я вернул тебя чистым и непорочным, и делать тебя грязным – самый сладкий грех на свете, – мягкие руки Каса обхватывают его голени и разводят колени шире. Он смотрит на Дина потемневшими глазами, прикрыв веки, и не отводит взгляд, когда опускается на кровать и раздвигает ягодицы Дина в стороны. Он смотрит вниз, опустив голову, и Дин ощутил бы разочарование, если бы Кас не начал вылизывать широкими движениями его дырку. Это влажно и грязно, и по-правильному агрессивно, так что Дин чуть не проглатывает собственный язык, когда Кас совершает первое движение. Вместо этого он закидывает одну ногу на плечо Каса и насаживается на горячий, греховный рот, превращающий его в нечто мокрое, скользкое, раскрытое. Дин бормочет неразборчивый бред, оставляя отпечатки ногтей на мозолистой коже ладоней, когда Кас отстраняется, и его губы припухшие, красные и блестящие от слюны. В уголках его губ блуждает еле заметная улыбка, а щетина оцарапывает живот Дину, когда Кас прижимается к нему щекой и произносит: – Я воссоздал запутанный лабиринт твоей нервной системы, поставил каждый нейрон на его место, поэтому ты так отчетливо ощущаешь каждую искру даже от незначительного прикосновения, когда я раскрываю тебя вот так. Кас вводит в него палец, согнув его под идеально правильным углом. Дин рычит проклятье и вскидывает бедра, его болезненно стоящий член прижимается к животу и начинает истекать смазкой, но Кас не обращает на него никакого внимания. – Пожалуйста, – просит Дин, его голос звучит высоко, хотя он этого и не осознает. Но Кас вставляет уже два пальца в его задницу и достаточно сильно прикусывает сосок, так, что Дин выгибается и стонет, даже не задумываясь о том, какие звуки производит, как распадается на части от смущения, и просто продолжает повторять: – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. В Мичигане стоит зима, но комната кажется оглушающе жаркой, тело Каса и его слова соскальзывают с влажной от пота кожи, когда он прикусывает шею Дина, оставляя длинную, чувствительную цепочку следов от зубов. – Я должен был вернуть тебя таким же, каким ты был, но я сделал тебя лучше. Ты чувствуешь, как быстро бьется твое сердце? Ты знаешь, что одна из твоих артерий была закупорена? Твое сердце могло отказать в любой момент, но я воссоздал его идеальным. Отпусти его, дай мне услышать, как оно бьется в твоей груди, в самой глубине, где я оставил себя. Дин кивает, неспособный произнести ни слова, и бормочет что-то несвязное, похожее на обрывки молитв-просьб. Пальцы Каса выскальзывают из него, оставляя вместо себя болезненную пустоту, но ненадолго: Кас справедлив и милосерден, и он медленно и плавно входит в него. Кас почти доходит до предела, когда Дин трясется и кончает себе на живот. Кас улыбается ему – его волосы завиваются на кончиках, он не может оторвать от Дина взгляд и сжимает его бедра, большими пальцами надавливая на кожу чуть повыше тазовых костей. Он улыбается, обнажая зубы, и начинает двигаться. Дин пытается чертыхаться, но у него выходит только невнятное шипение. Кас наклоняется вперед, практически сгибая Дина пополам, словно хочет показать его всем. Он проезжается по простате с каждым глубоким толчком, касаясь мягкими и горячими губами его уха и шепча: – Я знаю твое тело лучше, чем кто-либо еще может его знать. Я запомнил каждую клетку внутри и снаружи, и если бы мне пришлось создавать тебя целую сотню жизней подряд, я бы никогда от этого не устал. Дин – не подросток со скачущими гормонами, у которого снова встал бы от одних только разговоров, и физически он не может снова возбудиться так скоро, но Кас вырывает из него еще один оргазм, сухой и болезненный. Когда Кас кончает и падает на Дина, тот не может даже собраться с силами и пожаловаться, что продолжает лежать на мокрых простынях.