Умирающий

— Аомине-кун, ты никогда не пытался понять, почему Кисе-кун такой эмоциональный? — тихий голос, пронизанный невозмутимостью, неожиданно врывается в разморенное ленью сознание. Дайки реагирует на слова Куроко с энтузиазмом большой сытой пантеры, которой нет дела до всяких мелких львят под боком — прислушивается только краем уха. — Всегда смеется и плачет так искренне, — продолжает Тецуя. — Как будто ему нечего терять. Тревожный мотылек, вспыхнувший среди мыслей короткой белой вспышкой, насильно заставляет Аомине вникнуть в суть сказанных слов. — Что за чушь ты городишь? — хмыкает Дайки, провожая взглядом веселую парочку незнакомцев. Кафе постепенно пустеет — они засиделись допоздна. Большая часть компании рассосалась час назад, Кисе ушел ответить на важный звонок, а Кагами-черная-дыра все еще поглощает гамбургеры. Ничего в этой жизни не меняется. — Он должен печься о своей репутации и не показывать своих слабостей. Так делают многие известные личности. Но Кисе-кун не печется. Тецуя переводит взгляд как будто бы невзначай. Аомине чувствует и тоже недоверчиво косится на призрачного игрока. Обволакивающая льдистость в светло-голубых глазах сквозная — не спрятаться, не защититься. Разве странно, что тот, кто всегда может исчезнуть, никогда и ничего не упускает из виду? — Он просто идиот, — отрезает Аомине. Возмущенный взгляд Кагами обрушивается на него во всей несдержанности. Вот кто привык к тому, что Куроко не стал бы заводить разговор без серьезной причины. А Тецуя смотрит так, словно Дайки сказал самую большую глупость на свете. «Ты-то должен знать, что это всего лишь видимость». Уверенность отпечатывается в его серьезно поджатых губах и чуть-чуть сведенных бровях. Ни дать, ни взять, под стать бывшему капитану команды Тейко — Теневой Император Куроко. И Аомине чувствует, что да. Иногда это выглядит слишком странно. Но почему он раньше ничего не замечал? У Кисе что, нет тормозов? Нет силы воли, чтобы научиться сдерживать эмоции? Или нет причины их сдерживать? Нет необходимости сохранять лицо?.. Едва он успел зацепиться за мысль, Рёта возвращается обратно — довольный, веселый и легкий, как всегда. Бросает нелепую шутку про ненасытного Жракагами, но Аомине не улавливает ни слова. Он смотрит на смазливый, почти совершенный профиль Рёты, рассеянно рассматривает доведенные до состояния «шелковая занавеска» светлые волосы, изучает серьгу в аккуратном ухе и длинные тени ресниц. Приоткрывает рот, чтобы задать вопрос напрямую, но под столом со стороны Тецуи прилетает сильнейший удар в колено. Каким–то чудесным образом через мгновение, достаточное, чтобы зажмуриться от неожиданной боли, макушка Куроко мелькает у стойки с ванильными пирожными. Аомине тихо шипит сквозь зубы. Какой бес попутал этого мелкого доминанта? — Аомине-ччи, как насчет игры? — Кисе упирается ладошкой в стол и нависает сверху. — У Сейрин завтра ранний подъем, но ты-то сегодня свободен? Дайки хрустит шеей. — Так хочется завершить день проигрышем? — стоит хорошей игре замаячить на горизонте, как от сонливо-лениво-текучего состояния Аомине не остается и следа. Только напряжение в пальцах, азарт на донышке глаз и кривая ухмылка — весь разгромный набор в полной боевой готовности. Кисе не отвечает. Продолжает глупо улыбаться, что-то говорит вернувшемуся Куроко, но Дайки опять пропускает слова мимо ушей, присматриваясь. Наверное, Тецуе нечем заняться и он решил закинуть удочку в мозг Аомине. Иначе это не назвать. Мало ли, сколько может быть причин? У Рёты нет тормозов, у него психические отклонения, в конце концов, характер такой. Что-то, а удить идеи, вне озерца баскетбола, Аомине не умел. Осталось только одно — спросить, когда они будут один на один. Если они будут одни, Кисе не сможет уйти от ответа. Если они будут одни, он не сможет смыться. Если они будут одни, Аомине будет спокойнее. Вдруг здесь и правда, какая-то идиотская тайна? *** Самой страшной эмоцией, которую может испытывать человек, по мнению Кисе, было любопытство. Самым страшным человеком, испытывающим любопытство, являлся Аомине Дайки. Если ему в голову приходит какая-то идея, то обычно она заполняет мозг баскетболиста до самых краев и оползнем осыпается на каждого встречного, знакомого или просто мимо проходящего. Кисе знает, что у Аомине, возбужденного какой-то мыслью, блеск в глазах — опасно-сумасшедший, а цвет их может преображаться, в зависимости от близости интересующего объекта. Палитра особо не изменяется, однако всегда остается уникальной, никому больше не присущей: от грязно-синего оттенка джинсовой ткани до ненормальной синевы мятного абсента. Абсент, кстати, в какой-то степени сочетается с Аомине и его характером — горький до жжения, до опаляющей едкости, опьяняющий насмерть. Во всяком случае, Кисе хватает понюхать этот алкоголь, чтобы мир качнулся и завращался, как на качелях. — Хрена ли ты всё время такой несдержанный, Кисе? Рёта уже пятый раз жалеет, что решился встретиться сегодня для очередного сражения один-на-один. Чтобы уйти от интереса Аомине, надо здесь и сейчас как минимум притвориться мертвым. А эффективнее — стать. Проблема в том, что обычно весь мир волнует Дайки так же, как судьба птички, которая вылетела на дорогу в разгар транспортировки тяжелых грузов. То есть никак. И если появляется что-то, что задевает причудливые, размером с кабели, струнищи души Дайки, то это нечто подвергается нападкам со всех сторон. Чаще всего, Аомине это скрывает. Например, он никогда не признается кому-то, а тем более себе, что какую-то из струнищ хорошенько зацепил Куроко. И Кагами. И Мидорима, и Акаши с Мурасакибарой тоже. Кисе… Кисе волшебным образом умудряется делать это регулярно. — Почему ты спрашиваешь? — пытается улизнуть Рёта. Кто-то ведь должен был натолкнуть Аомине на мысль, что подвох имеет место быть. Перед глазами всплывает Куроко с этой его невозмутимо-внимательной миной и трубочкой, погруженной в излюбленный ванильный коктейль. Ну конечно, а кто же еще? Аомине не отвечает — хорошенько бьет мячом в пол. Затем еще и еще раз, в родном, привычном ритме. Почему-то Кисе кажется, что обычная стычка превратилась в допрос с пристрастием. Он оглядывается, чтобы проверить пути отступления. За окном спортзала в общественном спорт-центре, где они тренировались в зимний период, царит недобрый вечер. Если выйти через стекло, то можно успеть добежать до… — Кисе? Услышав, что привычный до боли стук мяча приблизился, он снова поворачивается. Аомине стоит на расстоянии трех шагов и вдруг легчайшим движением подхватывает мяч в полете. Все тело напрягается, как будто он вот-вот собирается сорваться в сторону, совершить какой-нибудь безумный трюк, больше напоминающий сложнейший элемент брейкданса, чтобы не дать Кисе даже малюсенького шанса отобрать мяч. Рёта вдруг понимает, что слишком много времени приглядывался к Аомине. Каждое его движение он знал настолько точно, что научился предугадывать будущие действия на несколько шагов вперед. В этот раз личный внутренний дайкиметр не подводит — форвард срывается с места, темной пружиной взвивается у кольца и едва не забивает грациозно-дикий данк. Но Кисе все-таки успевает в самый последний момент сбить мяч с траектории. С подбором, в случае с Дайки, всегда сложнее. Иногда Кисе кажется, что Аомине чувствует не просто окружающие элементы, как все нормальные люди, а слышит чужой пульс, дыхание и улавливает чутким носом все запахи вокруг. Иной раз может показаться, что с Дайки творится какая-то дьявольщина, магия и колдовство. Вполне возможно, он продал душу дьяволу, чтобы чувствовать своим воспаленным и обнаженным чутьем каждое действие противника. Потому что так не бывает, так не играют, так, мать твою, не делают. Эта игра могла стать одной из тысячи неудачных. К сожалению, Кисе просто не может дать Аомине победить — это вопрос не достоинства, но принципа. И спокойствия. Он скользит, как змея, ловит мяч и уходит от прямого контакта новым, собственным трюком. Это похоже на танец. На самом деле оттуда и взято, преобразовано, подстроено, под каждый миллиметр и грамм тела Кисе. Трюк-обманка специально для Аомине, который сработает один-единственный раз. Когда мяч ныряет в корзину, Кисе пружинисто приземляется и выдыхает тяжелый воздух через нос. Ни смеха, ни улыбки, ни удовольствия от этой маленькой победы не последует. И Аомине молчит, не ехидничает, не поздравляет, не усмехается. А потом спрашивает: — Это в последний раз? И как только понял? Прочитал по движениям?.. Или что там еще чувствуют эти твари. — С чего ты взял? — преувеличенно весело спрашивает Рёта. Аомине идет навстречу, одним своим режущим взглядом выбивая у Кисе землю из-под ног. Стена оказывается неожиданно близко. Рука Дайки падает над плечом с такой силой, что Кисе дергает в сторону от звонкого хлопка, но сбежать не получается — он слишком близко, слишком чувствует. — Аомине-ччи, — выдыхает Кисе, все так же, по-змеиному, без голоса. Дайки чуть щурится, пристально рассматривая его и борясь с каким-то внутренним противоречивым желанием, которое обычно давит на корню. Глаза не просто изучают — вскрывают, препарируют заживо, а невидимые тонкие ниточки чутья лезут под кожу. С Дайки нельзя находиться так близко без мяча. — Не знаю, что ты там себе напридумывал… — Сначала это были просто слова. Глупые догадки. Но ты не стал бы выдавать подобный трюк на тренировке, где от него нет ни смысла, ни толку. — Почему же? Мой смысл — победить тебя. Наконец, Кисе впивается взглядом в ответ. Аомине думает, что у него слишком большие зрачки. И эта тающая нервная дрожь… Дайки бы не заметил, не будь он Аомине. — Ты боишься меня? — Нет, — молниеносно отвечает Рёта. — Тогда боишься того, что я раскрою твой секрет. Если это — наша последняя игра, ты собираешься свалить отсюда куда подальше? В этом все дело? Валишь в Америку? Или, может быть, в Англию? Тебе дали выгодный контракт где-то за границей и возвращаться в Японию ты не собираешься, я прав? И даже не так… ты знаешь об этом давно. Планировал? Тогда тебе незачем корчить из себя деловую шваль и держать лицо? Пф… Аомине отстраняется, криво усмехаясь. Лучший в мире детектив — не иначе. Ну конечно, разгадать эту загадку оказалось проще простого. И Кисе думает, что да, отличная версия, было бы даже замечательно, если бы Дайки продолжил так считать, но… Он выдыхает и позволяет себе один-единственный взгляд. Один, всего один. Дайки замирает вполоборота, будто его резко окатили ледяной водой. Кисе смотрит на него почти как на площадке, когда у него иссякают силы противостоять, когда решимость затапливает сознание и остается только желание быть лучшим. Медовые глаза с теплыми карамельными каплями совсем звериные, и не поверишь, что этот человек способен рыдать в голос, как девчонка, и смеяться до колик в животе. — Ты прав, Аомине-ччи. Я уезжаю, скорее всего, навсегда, — говорит он. Если бы только во взгляде не было этого странного «почти», Дайки бы купился. Он бы ушел, зло хмыкнув и даже не хлопнув Кисе по плечу на прощание. Но «почти» заставляет смотреть, как зачарованному, чувствовать горечь взгляда Рёты на кончике языка, чувствовать его напряжение каждой клеточкой тела. — Куда? — с трудом заставив неповоротливый язык шевелиться, спрашивает Дайки. — Никому не скажешь? — Нет. — К Ёми, — на выдохе отвечает Кисе и опускает голову, прячась за мягкой ширмой волос. И всё. Аомине теряется, сглатывает, отступает еще на шаг. Хочется сбежать, но остаться хочется сильнее. Он не знает, как реагировать, но чувства внутри бунтуют против привычных насмешек и равнодушия так сильно, что больно физически. Только где правда? Ему страшно, ему непонятно, ему трудно? — Что тебе… Кисе… делать в Царстве Мертвых? — наконец, хрипит он. Из всех людей, которых Дайки видел и знал, Рёта — последний, кому следовало быть в этом мрачном уголке. Кисе хохочет. Плечи подрагивают от смеха, легкого, воздушного, в целом, совсем обычного. Затем он сползает по стене вниз и смеется уже на полу, придерживая майку на животе. Аомине сначала неловко улыбается, а затем, заметив на длинных светлых ресницах влагу, резко садится перед ним. — Ты пошутил, да? Я даже… Смех обрывается, и взгляд Рёты обдает уже знакомым игривым льдом. — Конечно. Просто шутка, прости, Аомине-ччи. Дайки протягивает руку и ловит соленую каплю костяшкой пальца. Губы Кисе дрожат, он едва сдерживает бурю чувств, пытается выглядеть расслабленным и сильным. — У тебя было шикарное лицо. Ты такой смеш… Мысль обрывается, махнув хвостом из набора звуков. Поцелуй Аомине Дайки подавляет волю с той же силой, что и его аура в «зоне». Бороться с ним, значит ставить на кон что-то большее, чем жизнь. Но Кисе так ошеломлен, что не может и шевельнуться. На грудь падает горячая ладонь, припечатывая, выбивая дух. Кисе хочется глотнуть воздуха, поэтому поддается напору сухих губ скорее рефлекторно, позабыв, что для дыхания существует еще и нос. В эту же секунду Аомине рвется в нападение, проникает глубже крадучись, с осторожной лаской — ему нельзя давать и малейшие послабления. Он даже в поцелуе считает себя центром, как в игре, на площадке, а Кисе должен либо бороться, либо падать на колени, рискуя вызвать разочарование. Кисе решает еще немного повоевать. Бессмысленно, но все-таки. Отвечает он, пожалуй, чересчур агрессивно. Кусает, цепляется за руку, едва не продавливая твердые мышцы пальцами — хватка у Реты сильная. Аомине раздраженно ведет плечом, стискивая в кулак ткань футболки на груди Кисе. Оказывается, Рёта способен прекрасно копировать любые действия. Даже такие, на грани эмоционального шока. Поэтому завязать с языком Дайки причудливую игру не составляет особого труда, хотя все естество Кисе вопит: «что происходит, мать твою»?! Лицо пылает, сердце отдается в горле горячей пульсацией, так, что любая тренировка нервно курит в сторонке. — Какого черта, Кисе? Вообще-то это должен спросить Рёта. От возмущения и негодования он едва не бьет кулаком по наглому лицу. Лихорадка сходит, давая мыслям слегка проясниться, а телу, скованному возбуждением — хищно подобраться. Вдох-выдох, по-спортивному, как учили. Не терять голову. Кисе меньше всего хотелось портить с Аомине отношения. Особенно сейчас. Дайки смотрит волком. Деловой, как будто все это было задумано изначально. Он даже ошибки совершает с презрением ко всей планете, людям, а в частности — к наблюдателям. — У меня опухоль мозга, — спокойно, преувеличенно спокойно объясняет Рёта. Слезы высохли, как и желание казаться самым счастливым человеком на свете. — Я умираю, Аомине-ччи, поэтому мне незачем корчить из себя деловую шваль. Будет просто здорово, если ты сделаешь вид, что этого разговора не было. Завтра вечером я еду на операцию, и ты скажешь всем, что я свалил в Америку по выгодному контракту, договорились? Он смахивает чужую руку, встает и расправляет плечи. Гибкий, изящный, сильный. Аомине не знал, насколько он сильный. Лучше бы и дальше не знал. Как там говорила Момои… Любопытство кошку и сгубило? — Что за операция? — Последний шанс. Мне не повезло с расположением. Эта фигулина давит на нерв. — Завтра? — Да-да, вечером. Ну, ладно… спасибо за эту игру. Кисе уходит ровной, уверенной походкой, но Дайки впервые замечает, насколько эта легкость фальшивая. Он сам не знает, что им движет в этот момент. Наверное, что-то сродни азарту. Аомине ловит Кисе практически у самого выхода. Легко перебарывает слабое сопротивление, вбивает его в стену своим телом, сминает руками. А потом стоит, с минуту наслаждаясь горячей пульсацией чужого сердца где-то под грудью — Кисе по-тихому сходит с ума от волнения в его псевдообъятиях. Но не говорит ни слова, позволив себя обнять до боли в ребрах. — Кисе, черт тебя раздери… Кисе… — бормочет Дайки, грея нос около уха скрытного блондинистого ублюдка. — Рёта… — Да что с тобой такое? — прячась от взгляда, от внимания, Кисе отворачивает голову, вздрагивает и дышит сипло, рвано. — Пошли, — обрывает Дайки, не давая даже шанса сказать «нет». Ему все эти глупости и долбаные выкрутасы ни к чему. Он слишком хорошо знает, чье присутствие заставляет Рёту становиться зверем. Все эти чувства, все эти реакции принадлежат только ему одному. *** В квартире у Дайки слишком тихо. Как и положено — в логове, в засаде, в укрытии должна стоять неестественно-мертвая тишина. Кисе скидывает свои вещи в угол, спокойно снимает обувь. Но Дайки невозможно обмануть этими отточенными, небрежными движениями, потому что с ним творится нечто дьявольское и каждый вдох Кисе он чувствует, как свой. Ему не нужен душ. Не нужен повод. Объяснения тоже — не нужны. Смущения нет, заминок тоже не будет. Аомине просто протягивает Рёте руку, и тот послушно сжимает холодными пальцами его горячую ладонь. Они оба прекрасно понимают, к чему всё идет. — Как ты хочешь? — спрашивает Дайки, ведя его за собой, будто на привязи, в спальню. — У меня что, еще и выбор есть? Ты как-то чересчур великодушен, — да, формальности Кисе не нужны, но это не значит, что он сможет сразу же отбросить и волнение. Даже если Дайки здесь и сейчас собирается забыть о том, кто они такие. — Почему ты вообще?.. — Если ты думаешь, что я не знаю о твоих чувствах ко мне — заткнись сразу. Если решил, что можешь противостоять — можешь попробовать, разрешаю. Рёта молчит. Противостоять не собирается, значит, надо заткнуться, как приказано. Это же Дайки. Вне баскетбола с ним проще соглашаться. Просто потому, что однозначный ответ на первый вопрос Дайки не получает, он сам принимает решение. Но сначала — утыкается носом в висок, резко вдыхает запах, как собака, как гончая. Проводит по коже губами, вниз, зажимает зубами сережку Кисе. И отпускает так же быстро. Просто давно хотел это сделать. Рёта еще ни разу в жизни не был настолько небрежен с одеждой. Скрипит молния, отлетает пуговица, где-то сбоку трещит шов, потому что Дайки с каждой секундой злится все сильнее. Он тянет, снимает, почти рвет, а лицо не меняется в выражении, как будто застыло, окаменело. Холодное. Когда они переходят на джинсы, царапают пальцы о пряжки и ширинки, Аомине вдруг утыкается ему в грудь, трется лбом и позволяет перебирать в пальцах короткие мягкие прядки на затылке. У Рёты не сразу получается разобрать, что он говорит. А когда получается, то внутренности обдает жаром, все ухает вниз, к коленкам или пяткам. — Ты ведь пошутил, правда? Ты… не мог все это время об этом знать. — Конечно, не мог, — Кисе продолжает гладить его одной рукой, как большого пса. — Я должен был быть замкнутым и ни с кем не разговаривать. Тебя Куроко подтолкнул, да? Я так и думал, что он о чем-то догадывается. По телу Кисе бежит дрожь, когда Дайки выпрямляется и, зажав его в кольцо рук, подминает под себя. — Эй-эй, стой, подожди! — Ты не ответил на вопрос, тогда будет по-моему. Возмущения глохнут в яростном поцелуе, где-то между грубоватых губ Аомине. Кисе выгибается в объятиях, поясница едва не хрустит, и мышцы сводит от напряжения. Он даже сопротивлялся бы, если бы в груди не разливалось глупое, болезненно-теплое счастье, если бы детский восторг не мешал дышать, и голову не кружило эйфорическое предчувствие схватки. Жаль только, что Дайки решился на такое в самый последний момент, когда понял, что Кисе может уйти и никогда больше не вернуться. Что струна оборвется и останется болтаться бессмысленным куском металла. Когда всё, что они успели узнать друг о друге за время знакомства, в этих бесконечных сражениях за главенство, за лидерство у кольца, станет бесполезным. Просто информация о ком-то, зачем-то, для кого-то. Ненужная. В полумраке контраст кожи почему-то чувствуется особенно сильно. Наверное, потому, что на Кисе свет отражается, а на Дайки угасает. И как будто не было никаких бликов света в его синих глазах, не было рассыпчатых переливов золота на волосах Кисе, не было влажного блеска языка, скользнувшего по краю губ. Все это теряется в Дайки, в его хищной тьме и тихом убежище. Здесь. Вместе со светом он рассеивает все переживания, опасения, сомнения Кисе. Всё меркнет и исчезает за ненадобностью, проклевываясь лишь тогда, когда Рёта пытается ускользнуть от опасной ласки. Все потому, что Аомине слишком сильный, слишком увлекается, слишком сильно кусает, слишком крепко удерживает, не позволяя дышать. Его захваты неизбежно оставляют белые пятна, а зубы — едва ли не кровавые разводы. Кисе знал, что это может случиться только так. Иначе быть просто не могло, потому что Дайки нихрена не похож на того, кто умеет нежничать. Или беспокоиться. Или волноваться. Джинсы с трусами с Рёты стягивают так же — слишком резко, слишком легко. После этого он уже не пытается хоть на мгновение притормозить ход событий или воззвать к разуму Дайки, или что у него там вместо нормального человеческого мыслецентра? От переизбытка эмоций и адреналиновой лихорадки немного болит голова, но Кисе не обращает на это никакого внимания. Все потому, что его кожу заживо прижигают сильные, мозолистые ладони, потому что Аомине похож на изнеможённого зверя, выстрелами охотников загнанного в капкан. Ему больно не физически, но иначе, внутри, под стальным листом силы, под крепкой оболочкой и эта боль страшнее той, что поселилась в голове Кисе. Рёта теряется, когда Дайки вдруг перестает царапать и рычать. Может быть, он, наконец, осознал, что творит? Едва было родившийся страх растворяется в жарких, коротких поцелуях на коленке. Дайки на секунду прижимается к его ноге, влажная нижняя губа чуть-чуть изгибается, когда он останавливается и оценивает ситуацию. И вдруг не остается ничего, кроме темных и серьезных глаз. Всё остальное расплывается, вспыхивает ощущениями — крепкая ладонь на головке члена, прикосновения, похожие на поцелуи, злые укусы, пальцы между ног… Рёта откликается. На ласку и на боль, на безмолвные просьбы Дайки, а в особенности — на его обрывистые вдохи, наполненные обреченностью. В этот момент Кисе понимает, наконец, почему влюбился именно в него. Почему никто другой не смог бы зажечь в его сердце любовь к баскетболу. Просто Аомине не человек. От человека в нем только тело, все остальное — это магия, колдовство, абсент и чистая энергия. — Тебе этого хочется? Именно так, Кисе? — Дайки спрашивает, но даже по лицу видно, что любой ответ вряд ли будет иметь значение. — Хочется, чтобы это был я? — Да, — сипит Рёта, невольно усмехаясь. Неожиданная боль от проникновения пальцев его не пугает, лишь заставляет сжаться и откинуться на подушки. Чертово смущение приходит лишь сейчас. Кисе стонет и закрывается руками, и Аомине даже не пытается этому помешать — он наслаждается увиденным. Наслаждается потрясающим изгибом отлично сложенного тела, изучает линии, как будто видит впервые, не пропуская ни одного участка, словно его глаза — кисть художника, а тело Кисе — лучшее на свете полотно. Этот придурок, эта недомодель без блокировок в голове, этот вечный номер-два, истеричка с членом… Сейчас — всё для Дайки. Аомине отвлекается от него только чтобы стянуть с себя остатки одежды, добыть смазку и презерватив. И даже лучше, что в этот момент Кисе трет лицо ладонями, ничего не видит. Им обоим от этого спокойнее. А потом он вдруг садится, касается каменного члена Дайки рукой, гладит, изучает длинными пальцами, да так уверенно и нагло, что Аомине косеет от удовольствия. Как он это делает? Почему именно он, именно с ним всё так? Если какое-то смущение еще есть, Дайки на это наплевать. Он снова опрокидывает Кисе на постель, притягивает к себе за бедра и валится сверху, обосновываясь между длинных ног. Неуверенно поерзав, Рёта пихает его локтем в плечо, в ключицу, пытается выкрутиться, но безрезультатно. — Аомине, — наконец, устав бороться, выдыхает он куда-то в ухо невозможного ублюдка. И сам не понимает, что впервые за долгое время обратился к нему без этого своего «ччи», по умолчанию прилепленного к друзьям. — Ты же никогда с парнем не спал. — Велика разница, — ворчит Дайки. — У меня стоит, тебе этого мало? — Этого даже чересчур. — Тогда что ты пытаешься мне объяснить? — Может быть, то, что трахать меня только потому, что я в тебя по уши влюблен и потому, что я скоро окочурюсь — дурацкая затея? Давай так — подурачились и разойдемся? Я не заставл… Дайки награждает Рёту всего одним взглядом. У них, наверное, сегодня такое правило. Один взгляд — одна тайна. — Нет ничего, чего бы я сейчас хотел сильнее, чем тебя трахнуть. Устроит? — Звучит не очень-то романтично. — Ты первый начал. Аомине вдруг улыбается, и мысли Кисе плывут рябью от этой чудовищно прекрасной улыбки. — Рёта, если бы я узнал, что такие проблемы есть у кого-то еще, я бы и пальцем не пошевелил. Ты мне веришь? — Это можно считать признанием? Я, типа, особенный? — Считай, как хочешь. Всё. Больше он не собирается и минуты тратить на бессмысленные выяснения отношений. Их тела честнее, они раскрываются, распускаются навстречу друг другу, и теперь Кисе отдается безропотно и уверенно. Ему это нужно, жизненно необходимо — Дайки видит, Дайки чувствует. Эмоции. Их слишком много. Так много, что перед глазами пелена и руки дрожат, как у алкоголика. Голос — древнего курильщика, одержимость наркомана. Рёта думает, что секс с любимым человеком — самый страшный наркотик, Аомине считает, что Кисе прав. Хорошо, что они не говорят ни слова. Дайки входит медленно, долго, и чувствует себя странно, как мальчишка. Особенно когда Рёта шипит и взвивается змеей, обдает горячим злым взглядом и стонет в голос. Аомине понимает, что Кисе больно, но двинуться назад его не заставит и конец света. Ни за что. — Рёта… — хрипит он. — Рёта, Рёта… Кисе приходится подчиниться. Первый толчок отдается в его голове ударом баскетбольного мяча. Дайки просто насквозь пропитан этим — спортом, соперничеством, игрой. И ритм баскетбола в его крови, как, собственно, и в крови Кисе. — Дайки… — он впервые произносит его имя так, как всегда произносил в мыслях. Это имя самого невозможного и кошмарного существа, прекрасного до одури и жестокого до ужаса. Просто это жестоко — не думать о его чувствах, не желать понимать, что безответная любовь тоже у Рёты в крови. Всегда, сколько себя помнил, он любил безответно. Может быть, ему нравилось думать о объекте своей страсти как о недоступной вершине. И что теперь? Теперь есть Аомине. И не любит, нет, и недоступной вершиной быть не собирается. Склонившись, Дайки резко поворачивает его голову за подбородок. Злой взгляд режет по лицу, от припухших губ до влажных глаз и вдруг смягчается, тает. Теплеет. Но на самом дне его глаз Кисе все еще видит боль. Так что все честно. Больно им обоим. Этот поцелуй Рёта не сможет забыть, даже если ему вырежут часть мозга, отвечающую за память. Он будет знать, какое на вкус любопытство Аомине, какие на вкус его обида, одержимость и отчаяние. Дайки вталкивается так сильно, что у Кисе темнеет перед глазами от каждого движения, от каждого переката мышц под напряжёнными пальцами. Его терзают, целуют, скручивают, словно пластилинового. Сладость разливается по венам — похоже на приятную агонию, но страшнее и безумнее. Через несколько минут и боль растворяется в этой истерике тел, в почти невыносимом напряжении. Аомине рычит, вгрызаясь в его шею, Кисе молча целует горячую смуглую кожу. Солоноватую от пота и влажную, чуть липкую. Странно… В фантазиях Дайки был горьким. Невыносимо горьким, как перец. А оказался обычным. Человечным. Изгибается в оргазме он тоже очень по-человечески, пусть и дьявольски красиво. Вытягивается струной, приподнявшись на руках, стонет хрипло. Кисе кончает следом, наверное, от одной только картинки. Поскольку ощущения весьма неоднозначные, он просто не мог кончить от них одних. Едва отдышавшись от оргазма, Дайки становится почти привычным. Это совершенно обычный Аомине. Да-да, обычный Аомине, целующий Рёту во все доступные и недоступные места. Самый обыкновенный Аомине, не помнящий себя из-за секса. — Только попробуй, Рёта, — рычит он, гладясь о поджарый живот. — Только попробуй сдохнуть. Я не прощу тебя. Я найду тебя в Аду и трахну баскетбольным мячом, ты понял? Ты слышишь? — Слышу, — шепчет Кисе сквозь улыбку. Ему приходится повторить раз пять или десять. — Я слышу тебя… Он дал волю своему любопытству. Не должен был, не должен! Лучше бы Кисе просто исчез, чем уходить вот так — с этими воспоминаниями, с мыслями о Дайки, с вновь вспыхнувшими чувствами. Лучше бы он исчез молча, но… Как там говорила Момои? Любопытство кошку и сгубило? *** — Кисе в Америке, — он отвечает на автомате, даже не глядя в сторону Мидоримы. Шинтаро деловито поправляет очки. — Когда он уехал? — Неделю назад, — так же спокойно бросает Дайки. — Почему? Ты что-то знаешь? Аомине щурится и встает из-за стола. — Мне пофиг. И уходит из кафешки. Он пытается убедить себя, что это из-за духоты. Там жарко, там слишком много людей и Бакагами достал своими вызовами. Там Куроко — видящий насквозь, читающий по глазам. И там нет Кисе. Кисе нет. Сначала Дайки кажется, что он справится. Подумаешь, исчез один раздражающий элемент. Но мяч греется только от его руки, послушно падает в корзину… нет никого, кто может этому помешать. Привычная скучная игра. Кагами смог бы, но только с Куроко — сам по себе он способен только скакать кузнечиком и кидаться красивыми речами. Он все еще слишком грузный, слишком эмоциональный и неверно отдается игре. Тяжелый. Да. Аомине не хватает легкости. Беспричинного смеха. Глупых улыбок. Того, на что он сам не способен. Ему не хватает Кисе. *** Когда Рёта через год и два месяца появляется на пороге, у Аомине страшный недосып и головная боль. У Кисе короткий ёжик на голове, рассеченная бровь и страшно худые руки. — Я выжил, Дайки-чан. — Я люблю тебя. И больше они не говорят ни слова до самого утра.