Satiriazis.

Мой первый секс был, когда мне было одиннадцать. Я трахнул соседскую девчонку Кейси. Ей было семнадцать. Она попросила меня связать ей руки и сделать это. Я воспринял это как игру с призом. Я полицейский, а она – преступник. Тогда это казалось мне забавным, а не возбуждающим. Я только начинал дрочить в том возрасте и даже не думал, что мне удастся так быстро сменить руку на другое отверстие. Кейси понравилось, как я трахал ее. Мой тогда еще небольшой член не разрывал ее, как член ее парня-бейсболиста. Я был неопытен и делал все медленно и неуверенно, а ей казалось, что я стараюсь быть нежным. Следующей была лучшая подруга Кейси – Маргарет. Кейси хотела узнать, понравится ли ей смотреть на то, как я трахаю ее подругу, с которой Кейси имела своего рода сексуальную связь. Маргарет тоже была в восторге от меня. Тогда я запоминал их имена - имена Тел. После Маргарет и Кейси я чувствовал себя Богом секса. Я всегда был внимательным к мелочам в психологии человека, в отношениях между людьми. Они завораживали меня, интриговали и развлекали. Я научился пользоваться тем, что имею. Я впитывал информацию от людей, как губка. Их реакции, поведение в различных необычных ситуациях, их действия для получения результата. Их сексуальные предпочтения. Это интересовало меня больше всего. Поначалу я думал, что это - подростковые гормоны, но когда я окончил академию искусств, переспав с половиной преподавательского состава и с большей частью студентов, я понял, что это и есть я. Это не гормоны. Это не зависимость. Это не тяга. Это Я. Я был чистым сексом, обтянутым в кожу, кое-где покрытую волосами или смазкой. Изучив людей досконально, я начинал с мелочей, словно Шерлок Холмс и его пресловутая дедукция. Мои ноги всегда были раздвинуты чуть шире так, чтобы Телу открывался правильный вид, чтобы мой призыв был услышан. Мои волосы всегда были чуть взъерошены, будто я только что неистово трахался с кем-то, чтобы Тела понимали, что я готов пойти на это снова. Моя нижняя губа была почти всегда закушена, чтобы Тела думали, что я жажду их жарких поцелуев. Мои глаза были подведены черным карандашом, который размазывался почти сразу же после нанесения; мои волосы были так же черного оттенка. Чтобы люди видели, в какие темные уголки их извращенного разума я мог бы их затащить. И никто не отказывался.