Теория белых нитей

Утро. Дрожащие солнечные лучи пробираются по скользким дорожкам стекла, стекая в комнату хаотичным потоком, обламываются на стенах, обрываются в воздухе рваными лентами. Сколько времени в этом унылом глупом городе царит весна? Светло-зелёная, со вздохом свежести на губах, но пыльными ступнями, да и подол платья рваный, с черноватыми разводами грязи. Игнат видел её в своих снах — мутную деву с ладонями ангела. И запах ладана от волос, и блики солнца в медовых глазах. Она красива. Совсем как эта девушка, что стоит под зонтом у подъезда и ждёт… кого? Парня? Подругу? Толстого лысого дядьку, что отвезёт ее на теннис? И при чём здесь дядька, ведь он играет на гитаре, но… Ах, да, он же её отец, всё верно… — Она красивая. Игнат щурит глаза, разглядывая девицу, подмечая, что у неё точёные длинные ножки, на которые надеты светло-серые лосины. Разве их ещё носят? И носик остренький, длинненький. Хорошо, он живёт на втором этаже, может без труда рассмотреть локоточки — смешно выпирающие косточки, наверняка прохладные и слегка шероховатые. У Маринки грудь красивая была, но ручки совершенно другие. Более холёные, что ли? И лоб у неё был уже, и глазки более близко посажены. И была красива. А эта — живая. — Живые все красивые, — произносит Колька, присаживаясь рядышком на кровать. В зубах — потухшая сигарета, в руке — стакан с подозрительной красноватой жижицей. Кажется, это был компот… когда-то. А, возможно, чай — кто разберёт? Или, может, вновь что-то путает? Стёртые едва ли не до крови тыльные стороны ладоней, почти зажившие перебитые пальцы, но они — всего лишь иллюзия до боли странного мира. А ещё у него морщинка пролегла промеж бровей. Совсем недавно появилась, словно бы и не глюк вовсе. Хотя, может, на самом деле друг Колька действителен? Реален, ведь если помним — они же живут? В словах, обещаниях, просто отрывистых фразах. И всё же… Всё же невозможно забыть белые простыни, на которые положили изломанное тело, и как же жутко смотрелся тот длинный широкий рубец на полживота. Когда мертвого раздевали и омывали — да-да, Игнат был тогда там, ведь не мог же оставить одного! — Колька был подобен игрушке. Той, что оставили, поломав, дети. Это потом ушедший постучал в его окно года три спустя, такой настоящий — но придуманный злостным воображением. Впрочем, не это ли обретший иную плоть призрак? Дух-хранитель, и поэтому к такому ластится Кот. Тогда этот парень попросил согреться, а на улице пахло прелыми листьями и болотом. Игнат впустил, хотя и было больно смотреть на него, такого худющего, такого бестолкового. — Я тогда не хотел, чтобы ты пришел, — неожиданно говорит мужчина, так и не отводя взгляда от застывшей за окном девицы. — И вот я один живой среди мертвых лиц. Это страшно и совсем не весело. Но я привык. — А ты уверен, что жив? — спрашивает Колька, отхлебывая чай. Игнат забирает из его руки стакан, отстраненно делает глоток. Жизнь. А есть ли она на самом деле? Или же это — такой нерадивый бардак, хаос из осколков вымысла? — А почему бы и нет? — шепчет мужчина. В его серых глазах — равнодушие. Колька вздыхает, жуя сигарету — кажется, ту самую, из тринадцати. Проклятие напускного тумана. Нельзя курить, нельзя. — А что ты помнишь, кроме цветных картинок, связанных белыми нитями туманных видений? — спрашивает призрак. — Тебя огрели кирпичом по голове — и с тех пор… жив ли ты с тех самых пор? Может, именно ты и есть мираж? А мы — все мы, что живем рядом — настоящие? Колька придвигается ближе. Трогает жилистую светлокожую руку, на которой причудливо сплетаются ниточки вен. — Наше существование словно река. — Проводит пальцем по вздувшейся жилке Игната. — Она начинается не тогда, когда с воплями и кряхтеньем тебя вытаскивают из чрева матери. Намного раньше, понимаешь? Вот когда сердечко биться начинает, когда уже там ты начинаешь ощущать, привыкать. И ты не одинок, ведь с тобою есть та, которой ты нужен. Ну, или не нужен, а иного выбора нет. Тут уж как судьба повернется. И все — единое, цельное, вот самое что ни на есть реальное, понимаешь? А после взрослеем, и наша жизнь — обрывочная, рваная — склеивается теми самыми облезлыми жалкими нитями. В этом мы все. И разве уже можно это назвать жизнью? — Колька проводит пальцем по ладони. — Река бьется о пороги, срывается в водопад, истончается — но вот бушует вновь, такая полноводная. Но та целостность потеряна… — Странная твоя теория. Туманная, горькая. Но правильная. И все же она — красивая, на сказку в чем-то похожа. Как и та девушка за стеклом. — Теория? — Колька пожимает плечами, отпуская чужую руку. — Про разломы, белые нити, — отзывается Игнат. — Вот только я жив. Знаешь, почему? Потому что я совсем не помню, чтобы умирал. А твою смерть я помню. — Это было больно, — кивает Колька. — Тогда к чему… Парень осторожно, почти бережно берет Игната за подбородок и разворачивает его лицом к себе. Смотрит в серые глаза — с некой обреченностью, даже болью. А после начинает улыбаться. Совсем немного, хотя и видно, что это дается ему с трудом. — А, может, мы, ушедшие, и есть настоящие живые? — произносит он надломленным голосом. — Ведь я… я помню все. Все — от начала и до смерти. До его страшных ударов. Я словно бы сам стал цельным, понимаешь? И ту яблоню в памяти обрел, что после отец спилил. Мы же там с тобою жуков ловили, помнишь? Когда мне было два, я лбом ударился о дверной косяк. Мама тогда шептала мне на ухо сказку, успокаивала. Папа в колыбели качал, и перегарищем от него несло… Я же вновь словно сложился из мелких деталей. Может, это и есть та самая жизнь? И белые нити распались, исчезли. Я ощущаю себя утопающим в жизни, понимаешь? Это хорошо, пускай и больно очень порою… Знаешь, только теперь я по-настоящему настоящий. А Игнат протягивает руку — и аккуратно убирает скатившуюся по щеке Кольки слезу. Ему печально. Просто потому, что хочется верить. — Я пока не буду избавляться от этих нитей. Иначе меня Кот не простит, — произносит мужчина, отворачиваясь. — Я и не имел это в виду. Просто не называй меня галлюцинацией, хорошо? Я ведь сам в это не верю. Он встает и уходит, оставляя друга одного. А Игнат вздыхает, смотря в потолок. Теория белых нитей? Как же все просто, хоть и сложно неимоверно. Лучше пускай все останется, как есть. Так легче. Девушка поднимает руку навстречу едущей ей машине — и уезжает вместе со своим парнем. Ровно через два месяца она тоже станет очередной галлюцинацией.