Гимн обречённых

      Шелест дождя за окном расслаблял. Капли тихо, как-то даже робко, ударялись о стекло, стекая вниз тоненькими ручейками. Ручейки эти искрились в тусклом свете настольной лампы. Пальцы скользили по хрустящим страницам раскрытой книги — белым, тонким, пахнущим так, как обычно и пахнут новые книги, будто только-только вышедшие из печати и легшие на прилавок магазина.       Раздался звук открываемой двери. Принцы не умеют ходить тихо, ничуть не заботясь о том, что могут помешать производимым шумом. Фран повернул голову; качнулись в такт движению аквамариновые пряди. В обманчивом электрическом свете, со своей извечной улыбкой от уха до уха, привычно взъерошенный, Бельфегор выглядел немного зловеще. Как Фредди Крюгер, пришедший во сне. Но Фран лишь спокойно отвернулся, возвращаясь к прерванному занятию — погружаясь в строки книги. Хотя он и ждал этого беспардонного человека, показывать подобное вовсе не обязательно.       — Собирайся, Лягушонок — капитан со своим отрядом вернулся, теперь наш черёд.       Чужая ладонь легла на непокрытую голову, как-то слишком мягко зарываясь пальцами в волосы, чуть ероша их. Одного этого простого прикосновения было достаточно, чтобы понять: Бельфегора предупредили: шансов вернуться назад почти нет. Фран ждал этого. Вария не берётся за задания, если шанс на успех ниже едва ли не девяноста процентов, но иногда наступают такие моменты, когда приходится ввязываться в заранее безнадёжную войну, рискуя чем-то, — или кем-то, — одним ради всего, что есть. Попроси Занзас помощи у Вонголы, было бы проще, но он не попросит, а потому будут гибнуть рядовые и офицеры — из-за чужой гордости, из-за чужого упрямства. В подробности происходящего Фран не вдавался — незачем, ему не интересно знать, с кем сцепилась Вария, какому дикому зверю чувствительно прикусила хвост и подёргала за усы. Выжить эта лишняя информация не поможет.       Ладонь Бельфегора соскользнула с головы, невесомо касаясь щеки, и легла на плечо, оставляя, наконец, растрёпанные волосы в покое. Словно не заметив этого жеста, такого необычного, а оттого кажущегося каким-то неправильным, Фран молча перелистнул страницу, глядя в текст, но не улавливая его смысла. Он слушал дождь. Дождь тихо напевал шёпотом свою убаюкивающую и спокойную песню, зачаровывая. Разумеется, страха не было. Туману неведом страх — он сам есть страх, он есть самый жуткий кошмар человеческого разума. И Бельфегор тоже не боялся — он был в предвкушении, Фран буквально физически ощущал его жажду серьёзного боя, стоящего боя, за который можно будет без сожалений отдать собственную жизнь, утонув в стремительном потоке вражеской крови. Но уходить он всё же не торопился — решил, видимо, позволить себе в последние минуты сделать хоть что-нибудь из того, чего не делал никогда. Например, ласково погладить по голове вместо того, чтобы по привычке грубо и с силой сжать плечо, оставляя на коже краснеющие следы пальцев, или даже избито воткнуть в спину нож.       И собственная ладонь как-то так тихо и незаметно оказалась поверх ладони Бельфегора, задерживаясь лишь на несколько мгновений и тут же исчезая под столом, ложась на колено. А в следующую секунду плечо освободилось от тяжести чужой руки; слух уловил шорох шагов и громкий хлопок дверью. Правильно. Никаких объятий и поцелуев на прощание — не должно быть прощания, всё равно они разделят общую участь. Никаких лишних слов — грубых и не способных передать и сотой части того, что творится внутри. Пожалуй, можно даже приспустить с лица маску, позволяя уголкам губ чуть приподняться. Бельфегор никогда не даст того, что может показаться обычному человеку необходимым, например, ему никогда не придёт в голову обнять просто так. Даже сейчас. А Фран этого никогда не потребует — не нужно.       Пальцы вновь пробежались по раскрытой книге, касаясь тонкой бумаги самыми кончиками; Фран поднялся на ноги, надевая на голову шапку, отсутствия которой Бельфегор либо не заметил, либо, что вероятнее, позволил ещё одно маленькое попустительство. Раскрытая книга останется на столе, стул не будет задвинут, и лампа будет гореть — в ожидании возвращения хозяина.       А дождю всё равно — он будет тихо петь колыбельные тем, кто сейчас засыпает в полной уверенности, что на утро откроет глаза.