skit

Чон Усон, вообще-то, на улице не знакомится. Тем более, с кем-то, кто сидит на грязнющем тротуаре, размазывая по лицу кровь и потекшую подводку. — Эй, — зовет Усон, останавливаясь в паре метров от скрючившегося на земле человека. — Сто тысяч. — Что? — переспрашивает Усон, слегка повышая голос. — Сто тысяч, чего неясно? — зло бубнят в ответ. — Отсосать — семьдесят. Глаза привыкают к темноте, и Усон видит его. Он растрепанный, немного бледный, с бесконечно уставшим взглядом. — Вставай. — Что? — Вставай, — на нем несвежая серая футболка и широкие джинсы. Его ботинки потрепаны и уже явно много пережили. Усон трогает его за плечо. — Я хочу есть, поэтому если у тебя нет денег, то можешь валить отсюда, — цедит он, и Усон жалеет его? хочет помочь? подает ему руку. — Пойдем. Я дам тебе еды. Он не принимает руки, но все же встает, ведомый спазмами в пустующем животе. *** — Ну и халупа, — замечает он, оглядывая усоново жилье. — Прибираться ни разу не пробовал? В электрическом свете у него синяк на подбородке, круги под глазами и разбитая губа. — Не умничай, — в холодильнике осталась вчерашняя курица и рис с кимчи, которые Усон вытаскивает, чтобы разогреть. Подобранный безымянный парень молчит, насупившись, и Усон не придумывает ничего лучше, чем послать его в ванную. Оттуда тот приходит в более пристойном виде — с оттертой с щек кровью и черными разводами, он выглядит даже симпатичным. Прямо поперек его крупного носа обнаруживается царапина, которую он почесывает нестриженными ногтями. — Не трогай, — Усон кидает ему пачку бактерицидных пластырей. — Еще больше раздерешь. *** — Как тебя зовут? — спрашивает он, откладывая палочки. — Чон Усон. — А меня Ханбин. — Ханбин, — повторяет Усон. Имя больше не безымянного парня приятно перекатывается на языке. — Голос у тебя классный, — сообщает ему Ханбин шепотом, словно большой секрет. *** — Будешь? — Усон тянет ему пачку сигарет, но Ханбин отказывается. — Я не курю, — отвечает он и внезапно улыбается — совсем немножко, самыми уголками губ. Они сидят на малюсеньком балконе усоновой квартиры. Тут и одному-то сложно уместиться, а уж как им вдвоем удалось устроиться, ни тот, ни другой, ответить не смогут. Свежий, только что из душа, Ханбин, одетый в усоновы шорты и майку, упирается подбородком в свои ободранные коленки и молча смотрит на сизый дым, выпускаемый Усоном. — Знаешь, — говорит он. — Тебе можно и бесплатно. — Заткнись, — советует Усон, выбивая новую сигарету. — Я не собираюсь делать это с тобой. — Понятно, — Ханбин ловит остатки дыма в пальцы. Усон наблюдает за ним краем глаза: даже несмотря на синяки на лице, Ханбин кажется близким. Таким, будто именно его Усон искал и наконец нашел. Ханбин закрывает глаза, и Усон замечает, какие длинные у него ресницы. Как у девчонки. Усон выбрасывает окурок за перила и поворачивается к Ханбину. Обхватывает ладонями его лицо, и мир сжимается до одного тесного балкончика и ханбиновых подрагивающих ресниц, когда Усон нечаянно сталкивается с ним зубами. Звезды перед крепко зажмуренными глазами водянисто-фиалковые. — Я никогда не целовался с тем, кто мне нравился, — шепчет Ханбин, сплетая их пальцы друг с другом. — Но с тобой охуенно. Ты не понимаешь, насколько. Усон через голову стягивает с себя толстовку и накидывает ее на Ханбина. Потом находит уже пустую пачку, вздыхает и наклоняется к нему снова. На темном небе сегодня нет звезд — они все выжжены на обратной стороне усоновых век. *** Утром Усон просыпается раньше. Ханбин спит, закинув на него правую ногу и прижавшись так тесно, будто хочет слиться с ним в одно целое. Усон достает из заначки помятые лаки страйк и закуривает прямо на кухне, раскрыв окно. От сонного Ханбина почему-то пахнет соленым морем, а может быть, и горячим песком, хотя возможно, что влажным лесом. Он забирается прямо на стол, обняв себя за плечи и зевая во весь рот. Усон лениво наблюдает, как тот рисует на своей яичнице кривую рожицу кетчупом, и понимает, что не отпустит.