Милые дурачки

      Открытый летний экипаж катит по пыльной дороге. Глухо и размеренно ударяют копыта лошадей в красную землю.       Скарлетт сидит рядом с сестрами. Устремив взгляд своих зеленых глаз вперед, на петляющую ленту дороги, она размышляет. Она уже подсчитала в уме, со сколькими молодыми людьми ей предстоит танцевать и сколькими она будет окружена на барбекю. Недавно к свите ее поклонников примкнули близнецы Тарлтон. Примкнули, конечно же, по доброй воле. Ну разве значат что-то пара лукавых нежных взглядов, звенящий переливчатым серебряным колокольчиком смех, немного кокетства?.. Скарлетт улыбается – конечно, значат! Стоит только применить это искусство, искусство соблазнять, привлекать к себе внимание этих простодушных, наивных дурачков, что считают женщин слабыми, глупыми и бесхитростными созданиями, искусство, которым она владеет в совершенстве – и они, мужчины, у ее ног. Милые, глупые, наивные дурачки!       Надо сегодня для закрепления эффекта уделить близнецам чуточку больше внимания. Только бы они не заговорили о войне. Ужасно скучная тема! Да все они хороши: стоит одному заикнуться об этом, как у всех мужчин словно щелкает в голове какой-то дурацкий рычажок и кажется, что они ни о чем другом и говорить не могут. Всё обсуждают, доказывают что-то, спорят. И сбить их с этой темы не так-то легко… Дурачки они. Милые, но дурачки. Никакой войны не будет, она в этом уверена. Скарлетт улыбается, и на ее румяных щечках появляются очаровательные ямочки, что так сильно пленяют мужчин.       Скарлетт сидит в кресле и от избытка переполняющих ее эмоций кусает губы. Она в бешенстве, она в отчаянии. Война все-таки началась. На ней черное душное платье с наглухо закрытым воротом и длинной черной вуалью. В 16 лет – уже вдова, уже мать!       Перед глазами бесшумно проносятся воспоминания. Они скользят безмолвно и все же говорят. Они взывают к веселой беззаботной жизни, жизни капризной, легкой и навсегда ушедшей в прошлое. Даже если война скоро кончится, даже если южане победят для Скарлетт нет возврата в былую жизнь. Она сама связала себя узами брака, сделала это не по любви и даже не по мимолетному влечению. Она сознательно приковала себя этими цепями, и из-за чего! – чтобы насолить Эшли!       Она вспоминает последнее барбекю перед войной. Воспоминания рассыпались на кусочки, и она никак не может собрать целую картинку.       Много мужчин… Фрэнк Кеннеди, «старая дева в брюках», кудахчет вокруг своей избранницы – Сьюлин. Милый дурачок! Пристальный взгляд бесстыжих глаз, чарующая, чуть дерзкая улыбка – и Сью сегодня же пожалуется Эллин. «Да ладно, Сью, не обижайся! Этот твой Фрэнк мне и даром не нужен!» И все же женщина, которая не может удержать мужчину, ничего не стоит…       Ужасное объяснение с Эшли... Но он такой добрый, такой благородный, и, к счастью, любит ее… Она на него не обижается, он не мог поступить иначе… Его любовь будет согревать ее всю жизнь…       А тут еще этот мерзкий Батлер! О, как она его ненавидит!..       Чарльз Гамильтон, этот мальчик, что, теплея от застенчивости, пытался обратить на себя внимание хоть какой-нибудь девицы. Да-а… Быстренько она прибрала его к рукам. Милый дурачок, он так отчаянно в нее влюбился… А теперь по его милости она лишена всех радостей жизни да еще должна сюсюкаться с этим младенцем!       Скарлетт начинает тихо ругаться сквозь зубы. Тихо – потому что леди ругаться в принципе не положено вообще, и потому что у Мамушки уши, как у рыси. Ругаться – потому что ей, как вдове, теперь заказаны и балы, и званые вечера, и – что самое ужасное – запрещены танцы. Остается только живо похоронить себя среди сопливого младенца, чопорных матрон и отчаянной, убийственной скуки.       Раньше назвать капитана Батлера «милым дурачком» язык у Скарлетт не поворачивался никак. «Милым» это чудовище, этого негодяя не назвал бы никто, но надо отдать ему должное – дураком он тоже не был. Поэтому относиться к нему снисходительно, чуть свысока (как относилась, в общем, ко всем мужчинам, исключая только Джеральда и Эшли) она никак не могла. Он видел ее насквозь, и это доводило Скарлетт до бешенства. Она любила правду и охотно говорила ее людям в лицо, но о себе слышать ее, согласитесь, крайне неприятно. После того, как Ретт помог ей сбросить тяжелые для нее оковы вдовства и стал ей другом (хоть от его постоянных издевок в ней и закипала злоба), она решила, что можно и его – про себя, конечно, и крайне, крайне редко – называть «милым».       …— И она ничего не написала вам? Ах, наверное, ей было слишком стыдно. Не может не быть стыдно! Ах, надо же иметь такую гадкую сестру!       Теперь уже Фрэнк был не в состоянии выдавить из себя ни слова. Он сидел и только смотрел на нее, весь посерев, безвольно опустив вожжи.       — В будущем месяце она выходит замуж за Тони Фонтейна. Ах, мне так неприятно, Фрэнк. Так неприятно сообщать вам об этом. Должно быть, она устала ждать и боялась, что останется старой девой…       Скарлетт изворачивается, искусно лжет, отчаянно кокетничает и вот она – миссис Кеннеди. Для такой женщины, как Скарлетт, это не самая завидная перспектива. Но Фрэнк, милый дурачок, он и вправду думает, что Сьюлин выходит за другого. Он не долго горюет и теперь кудахчет над своей молодой женой. Он уверен, что совершенно вскружил ей, Скарлетт, голову, и горд своей победой. Милый дурачок! Налоги за Тару уплачены. Милый, милый дурачок! Она – хозяйка лесопилки.       Фрэнк умер. Убит из-за нее. Но Скарлетт недолго горюет. В тот же вечер после похорон состоялась пока тайная для всех помолвка.       А теперь вся Атланта только и делает, что обсуждает ее и Ретта. А быть женой миллионера и впрямь весьма и весьма приятно.       А Ретт, милый дурачок, так любит Бонни. Только у Скарлетт отношения с ним никак не клеятся, а только портятся. Все чаще ссоры, все ужасней оскорбления. Никак не может она его понять, да и не хочет. Ей все равно. А он молчит и помогает ей во всем, всегда поддерживает и за колкостями скрывает чувство, которое - он знает - ей совершенно безразлично.       —Эшли, милый Эшли, — шепчет Скарлетт сквозь слезы. — Ты не понимал, что любишь Мелли… Меня мучил так долго. Она ушла навсегда - ты опоздал.       Она бежит, задыхаясь, сквозь густой, липкий туман, стоящий плотной стеной и не пускающий ее домой, к Ретту.       —Мне… мне теперь все равно… Все равно. Я люблю Ретта.       Но Ретт ушел. Он не смог вынести смерти Бонни и равнодушного отношения Скарлетт, которое сжигало его сердце, как кислотой. Он смог избавиться от этой горькой любви, сумел выбросить Скарлетт из сердца. Ему нечего больше здесь делать.       — Не делайте из себя трагическую фигуру брошенной жены, Скарлетт. Эта роль вам не к лицу.       Скарлетт плачет в огромном опустевшем доме. Дом богато, но на редкость безвкусно обставлен. Ретт называл его «архитектурным кошмаром» и все же во всем потакал ей… Ретт! Ретт! Скарлетт вновь все сотрясается от рыданий.       — Вернись!       Крик печальным эхом разносится по тихому дому. Она знает, что кричать бесполезно, но все равно кричит. Разум немилосердно выстукивает с каждым ударом сердца: «Он ушел. Он больше не вернется. Не вернется…» Скарлетт медленно оседает на пол. Судорожно, отчаянно, как беспомощный ребенок, хватается за ворсинки ковра. И плачет, плачет.       —Почему ты меня оставил, любимый? Почему?       Потому что она его не ценила. Потому что эгоистка. Потому что всегда была занята только собой и Эшли. Она всегда считала мужчин дурачками. Всегда смотрела на них свысока. И Мелани – преданную, добрую, кроткую и храбрую одновременно – она считала непроходимой дурочкой. Только Эшли казался ей несравненно умнее, лучше и благороднее других. Но он-то и оказался дурачком.       «Женщина, которая не может удержать мужчину, ничего не стоит». Она, Скарлетт, оказалась самой большой дурочкой. Никогда не давала себе труда ни понять Ретта, ни прислушаться к самой себе. Она сама убила его любовь. И не поможет теперь извечная клятва-заклинание: «Я не буду думать об этом сегодня. Я подумаю об этом завтра». Слишком сильно потрясение, слишком глубока рана.       А Ретту теперь она совершенно безразлична. Он может сказать (без особой грусти в голосе):       — Бедная Скарлетт.       Или, вспомнив о ней мимолетом, небрежно заметить:       — Милая дурочка.       И будет совершенно прав.