Вернулся как-то муж из командировки

— Ну ты и придурок! — кипятится Нинка, даже в полумраке видно, как сердито покачиваются её недавно снятые с бигудей кудряшки. — Такого идиота ещё свет не видывал! Знаю, вид у меня жалкий, может, даже чуть виноватый, но я всё равно пробую объяснить: — Ну, так уж получилось, я только из командировки, желание переполняло… — Ну, это понятно! Ты мне скажи, нах... ты любовника моего трахнул?! Чешу репу. А что тут скажешь? Что единственное, чему я удивился — это то, что зад какой-то больно подтянутый и симпатичный? Нет, ну я заметил, что фигурка как-то постройнее стала. Так решил, что жена опять села на какую-нибудь новомодную диету. Думаю, она готовилась, худела, а я тут, вместо дела, спрашивать её в кровати об этом начну? Вообще, что я мог подумать, увидев, как на моей кровати лежит обнаженная фигура и приглашающе двигает оттопыренным задом, мол, ты только вставь, а уж я всё сделаю? Ну, я, недолго думая, приспустил джинсы, плюнул в кулак посмачнее, провел по вставшему члену да и приладил к приглашающему колечку. Мы ж с Нинкой как раз перед отъездом про анальный секс говорили. Я дурного и не подумал. Она у меня баба изобретательная: и сверху попрыгает, и вниз перевернёт, и в хрен-знает-какую позицию завернёт, пока не насытится. Я и решил, что стосковалась по мне за месяц, встречает так. А я что? Делаю всё по инструкции: давлю несильно, жду, пока мышцы меня сами внутрь пустят. Чую зад подо мной перестал дёргаться. Я – мужик понимающий, не тороплюсь, массажирую тихонько, вожу руками по пояснице. И тут недовольный Нинкин голос: — Ты чё там, кончил уже что ли? Ну, думаю, ничего себе баба даёт. Я тут для неё стараюсь, сдерживаюсь, а она ещё и подгоняет. Так ведь от неё, если я что не так сделаю, потом с неделю ни секса, ни щей не видать. — Шевелись давай! — говорит, сердито так. Ну, раз уж сама просит, я и… со всей силы… Крику было! Вот. А теперь сидим тут вдвоём. Она кричит, убивается, что за педика замуж вышла. Перепуганный любовник в ванной заперся и выходить наотрез отказывается, говорит: «Лучше бы убил, чем так позорить». А я, уставший, сижу и понять не могу: вот, вроде бы, это я должен быть рассержен — застукал жену с любовником в кровати, а в итоге Нинка орёт, как пострадавшая, валерьянку пьёт, «понимает, почему на неё у этого идиота никогда толком не вставал». Как, всё-таки, бабы умеют всё накрутить. Слушал, слушал, да, видимо, под привычный крик и топот задремал. Просыпаюсь от внезапной тишины. Нинка воинственно на меня смотрит, чемодан в руке сжимает, нервно пальтишко поправляет. «Всё, — говорит, — ухожу от тебя! И не пытайся меня удерживать!» А у самой глазки так и горят, будто спалить готовы, если удерживать не буду. Силюсь что-то сказать, а спросонья горло ни в какую. Жена всплескивает руками. — Ну что ты за мужик такой? Баба от него уходит, а он даже и не пошевелится! Всё, ухожу к маме. Так и знай, я ей всё расскажу! Чтоб тебе стыдно было, педик хренов. Гасит свет и хлопает дверью. Всё-таки загадочная она, женская логика. И у Нинкиной мамы она такая же. Вот расскажи я своей матери, что изменял жене, так она первая меня и отколошматит. А Антонина Сергеевна, напротив, сторону дочери займёт, да ещё и всех, придуманных Нинкой, моих любовниц помянёт. Даже обидно. Ни разу налево не сходил, а уже обвиняют. Это Нинке всё взгляды мерещатся, хотя откуда бы им взяться? У меня жена, ребёнок и работа такая, что всё время как кирпичом по маковке ударенный ходишь. Какие ещё взгляды? Вздыхаю. Сейчас бы выпить, да Нинка наверняка последнюю заначку раскопать успела. Свет в квартире не горит. Иду на ощупь по коридору мимо ванной, а дверь, вдруг, возьми и приоткройся. Я чуть на пол не сел от испуга, думал же, что один остался. Пока моргаю глазами, злополучная дверь захлопывается и слышится скрип задвижки. — Выходи, — устало предлагаю я. Включаю свет в коридоре и в ванной, встаю так, чтобы было удобно общаться с дверью, глаза в глаза, так сказать. — Нет, — неуверенно доносится из ванной. — Решил там жить остаться? Прорежем дырочку внизу и будем подкармливать тебя три раза в день? А как я в командировку — будешь выходить и спать с моей женой? — Николай, ты уж извини, что ли… — говорит через дверь. — Просто Нинка… ну… — Да знаю я, — махаю рукой, будто он может видеть. Стою, подперев стенку. Так паршиво на душе. Хочется напиться. — Выходи, чай попьём. — А ты точно ничего мне не сделаешь? — Я – нет, только мой топор если… — слышу, защёлку проверяет. Ухмыляюсь. Хочется попугать. И даже морду набить. Но сил уже нет. Шесть суток на поезде измотали так, что чувствуется только усталость и горечь. — Да ладно тебе, Анатолий. Мы же соседи, как никак. Ты переезжать не собираешься, мы тоже. Так что нам часто придётся на рожи друг друга любоваться. Больно надо на пересуды старушек попадать. Я признал соседа этажом выше ещё тогда, когда Нинка, поняв, в чём дело, нас обоих скинула с кровати на пол. Мы там как раз лицом к лицу почему-то оказались. Не дожидаясь его, иду на кухню и ставлю чайник. Между делом проверяю заначку — как ни странно, бутылка на месте. Достаю и как-то на автомате открываю. Нерешительные шаги слышатся как раз тогда, когда две рюмки составляют компанию «Путинке» на столе. — О, — голос гостя выражает удивление и радость, — а говорил, чай будет. — Для тебя — чай. Анатолий сразу притихает, напряжённо пристраиваясь за столом. На нём моя светло-серая рубашка, которую он, видимо, нашёл в ванной. Он пониже меня, так что она ему как раз по причиндалы. Ничего не говорю по этому поводу, просто выключаю чайник, сажусь напротив. Вопреки словам, плескаю и в его рюмку. Первая идёт залпом и без закуски. Оба морщимся и грохаем о стол. Пристально смотрю в пол, ощущая, как алкоголь горячей волной пробегает по телу, приводя мозг в более или менее пригодное состояние. Молчание у нас какое-то дурацкое. Вроде бы, хочется спросить столько всего. А вроде бы, и так всё понятно. — И давно ты сюда захаживаешь? — В первый раз, — чуть руками не замахал Анатолий. — Но если ты со всеми её любовниками так обходишься, то, я так понимаю, второго и не бывает. Хотя, вон Пал Иваныч со второго этажа, завидя тебя, вечно лыбится. Понравилось ему, что ли? Хмыкаю. Наливаю ещё по одной. — Но ты молодец, — хвалит раздобревший после второй сосед, — первый раз о таком способе слышу. — Откуда тебе? Один же живёшь. — А хорошо работает, — задумчиво говорит он чуть погодя. Наверное, ему тоже не очень нравится наше молчание. — Я смотрю, Нина-то после твоего отъезда и того соседа в гости зовёт и другого, а они всё не соглашаются. Молчу. Наши бабки-доносчицы уже не одну плешь мне проели рассказами о похождениях жены. А я всё думал, чего им, старым, ещё делать. Думал, молодость в чужих лицах вспоминают. — А я, — продолжает Анатолий, разливая «Путинку», — встретился с ней в лифте. Она такая расстроенная, жалуется, что ты уехал, а тут лампочка перегорела. И высоко так, что она сама достать не может. Поменял я лампу в комнате вашей. Поворачиваюсь, а Нина голая стоит. Раз — и на кровать меня повалила. Ну, мне неудобно как-то отпихивать её стало… не мужик, что ли? Затихает и разом опрокидывает рюмочку, и я следом. Такое на трезвую голову хрен нормально выслушаешь. А тут в черепушке шумит, тепло, даже хорошо, можно сказать. Да и компания ничего. Анатолий, вообще, мужик неплохой. Молодой только, да холостой. На пять лет нас с Нинкой младше. Вот, честно говоря, я, как мужик, его даже понимаю. Конечно, не сказать, что от этого сильно легче, но хоть долбануть ему, как следует, расхотелось. Анатолий разрумянился. Видно, совсем мужику неудобно стало. Я нам ещё по одной разливаю, да огурчиков Нинкиных засоленных достаю. Сажусь. — А у тебя, вообще… здоровый, — он уважительно косится в сторону моей ширинки. — Есть такое, — говорю, — только вот жене моей всё мало. Хлопаем. Даже синхронно получаться начало. Вижу, соседа совсем развезло: улыбается, на меня посматривает. Да и мне самому с каждой рюмашкой веселее становится. Всё-таки у Анатолия какие-то не мужские глазищи: серые и ресницы длиннющие. Может, на них Нинка и повелась? — А ты… ну с мужиками… — Да ты чего? Нет конечно! Думал, Нинка это… — сам понимаю, что глупо звучит. Чтобы даже отдалённо на жену походить нужно два Толика. — И как? Смотрю на него. Сил нет, смешной такой! Как прижавший уши заяц. Хлопает ресницами, будто девчонка какая-то. — А понравилось! — и заржал, хлопнув себя по колену. В ход идёт ещё одна рюмашка, а мне всё смешно, даже огурец прожевать не удаётся. Смотрю, сосед тоже хохотать начинает. Вдвоём ещё смешнее. Еле успокаиваемся, когда животы болеть начинают. — Хороший ты мужик, Николай. Зря я так. — Да все знают: баба не захочет, так у мужика хоть хрен отсохни, — махаю рукой. Всё уже хорошо, чего об этом вспоминать? – Давай уже, дожевывай и по последней, — улыбаюсь ему. — Не, всё равно нехорошо как-то, — мнётся, и непонятно что творит с огурцом. — Ничего, Толь, это уже наши с Нинкой разговоры. Ловлю его взгляд на своей ширинке, и понимаю, что у меня стояк. Ну бывает, честно говоря, по пьяни. Я на севере работаю, мы там часто принимаем, чтобы согреться. Поэтому к алкоголю стояк мой привычен. — А Нина ушла? — Ага, пожить к маме. На недельку, не больше, — чувствую, опять куда-то его понесло. Лицо такое серьёзное. На меня не смотрит, с полом общается. — Ты сильно хочешь? — Чего? — Ну, секса…Сильно хочешь? Снова смех разбирает. Начинаю посмеиваться. Странный разговор какой-то. — Может, ты это… со мной? — улыбается. Нервно только. Ржу. До чего же смешной мужик! — Ты хоть понимаешь, что несёшь? — Ну, я же, вроде как, виноват. Подходит и проводит ладонью по ширинке, пьяно улыбаясь, видимо, собственной смелости. Члену нравится, мне — тоже. Прижимаю его ладонь посильнее, чтобы не стеснялся, чувствовал себя как дома. Становится жарко, будто алкоголь заструился по венам. Ещё его дурацкие глазищи так смотрят, что мне неловко. Притягиваю за шею и впиваюсь в губы, чтобы на лицо егошнее не смотреть. Поцелуй неуклюжим получается: во-первых, неловко обоим — вроде нормальные мужики, это даже под пол-литра водки не забывается, а во-вторых, стоит он неудобно. Толя быстро догадывается ко мне на колени перебраться, но как-то далеко садится. Я его подтягиваю поближе, да и забываю руки-то убрать. Губы у него такие маленькие, аккуратные, так бы и проглотил. Они и отвлекают меня, что я не замечаю, как начинаю под его рубашку залазить. В моих лапищах его худощавая фигурка кажется маленькой и хрупкой. Это даже мило, что ли. Как-то, сам не пойму как, увлекаюсь. Мну его зад, втискиваю в себя, терзаю его рот – и всё мне мало. А он полузадушено выдыхает, ерошит мои волосы и ёрзает на коленях. Мне невыносимо жарко. И невыносимо хочется кончить — член буквально выпрыгивает из полурасстёгнутых джинсов. Толик отстраняется: глаза совсем ошалевшие, грудь вздымается, сам весь красный. Ещё и губы свои приоткрыл, наводя на совсем неправильные мысли. — Быстрее, — хриплю, его глазищи распахиваются, — подрочи мне, пока я тебя не завалил. Он закатывает глаза и вцепляется в собственный член с тихим вздохом умирающего. Доконать меня, что ли, решил? Рывком расстёгиваю джинсы. Толик сидит так близко, что их даже чуть приспустить не удаётся, но каким-то чудом, член получается достать и так. Сосед, охнув, прижимает свой к моему и обхватывает оба рукой. Держит их, не шевелится, и взгляд у него такой удивлённый, что я бы снова ухохотался, если бы не сходил с ума от желания кончить. Накрываю его ладонь своей и начинаю дрочить, резко и сильно. Бля, ну наконец-то! Свободной рукой он вцепляется мне в плечо. Глазищи свои распахнул и смотрит, не отрываясь, мне в глаза. Едва удерживаю себя, чтобы не сделать с ним что-то ещё. Моя рука на членах ускоряется, и он чуть откидывается назад, шевеля задницей вслед движению. И при этом поскуливает так, что желание засадить ему с силой, чтобы услышать ещё больше этих стонов, практически затмевает все мысли. Затыкаю его поцелуем, иначе его заднице точно несдобровать. Так хорошо! Чувствую, как мои яйца поджимаются, а в голове проносятся всё учащающиеся вспышки удовольствия. Я чуть не прокусываю Толику губу, когда кончаю. Он тут же вешается мне на шею и протяжно стонет в ухо, резко дёргая рукой между нашими телами. Вся истома тут же исчезает от этого звука. Внизу живота становится щекотно, и я сжимаю его ягодицы так, будто хочу передать всю силу испытанного мной возбуждения своими руками. Когда он прекращает дергаться, и я чувствую тепло на своём животе, ловлю себя на мысли, что мне очень понравилось. Толик висит на мне, а я медленно съезжаю с табуретки. Встаю до того, как нам представился шанс оценить мягкость нашего паркета, и удивляюсь, до чего же Толя мало весит. Периодически натыкаясь на невесть откуда взявшиеся углы и стенки, доношу нас обоих до кровати и роняю туда же. Чуток промахнулся мимо подушек – они оказываются выше, а ноги чуть висят над полом. Но, теперь уже точно, сил не осталось, и я проваливаюсь в сон. Он шевелится, наверное, я лежу на его ноге, но мне не хочется его отпускать. С ним тепло и уютно. — Знаешь, — вдруг шепчет он. Наши лица на одном уровне, и я чувствую, как от него несёт перегаром. Голос у него до смешного заговорщицкий. — У тебя такой агрегат…большой. Интересно, а…ну, если внутрь его запихать…это… как? — Спи, завтра разберёмся, — честно говоря, мне очень приятно это слышать, но не могу же я ему такое сказать. Одни пошлости в голову лезут. Подминаю Тольку под себя, и его болтливость куда-то девается, пока он пытается пристроиться в новых условиях. Просыпаюсь оттого, что что-то влажно-теплое чувствуется на моей шее. Голова гудит, но события припоминаются. Открываю глаза — сосед. Так и уснули с ним в обнимку. Приподнимаюсь. Мышцы ноют кое-где, не привыкшие к дрочке с мужиками на табуретках, видимо. Пытаюсь встать и понимаю, что наши рубашки слиплись, ну, понятно, от чего. Пока аккуратно отрываю их друг от друга, замечаю, что серые глазищи смотрят на меня. Неловкость, будто рухнувший потолок, падает на наши головы. У соседа лицо краснеет, глядя на подсохшую сперму на моей рубахе. Он резко поднимается с кровати. — Ну, думаю, мне пора идти, — говорит он, дёргано подходя к своим вещам, сваленным в углу. Засовывает одну ногу в штанину, другую. Я тоже встаю. Сосед напрягается, увидев мой утренний стояк, и быстрее застёгивает штаны. Берётся за рубашку и резко разворачивается, уткнувшись взглядом в пятно. — Николай, ты извини за… ну, за историю с Ниной. Я… больше так не сделаю. Стоит, губы поджимает, на меня не смотрит. — Я ничего не соображаю, когда пьяный. Ты не подумай чего не того, — он аккуратно, стараясь не касаться пятна, расстёгивает рубашку. Кладёт её на кровать и надевает свою. Разглаживает на боках. — Ну, будем считать, что в расчёте. Я, пожалуй, пойду, — говорит неуверенно. Его дурацкие поглядывания на мою ширинку и зардевшиеся щеки, совсем не добавляют мне желания его отпускать. Он уйдёт, и снова останемся только я, Нинка и её мужики. Аж тошно от такой мысли. — Что значит «в расчёте»? — серые глазищи затравленно смотрят на меня. — Оставил меня после месячной командировки без секса и считаешь, что это «в расчёте»? Надвигаюсь на него. Глупость какая-то, но его испуганный вид действует на меня возбуждающе. — Николай, — он весь сжимается и пятится в угол, — я был пьян… — Выпить хочешь? Мотает головой, одни глаза на лице мелькают. — Всё, — хватаю его за плечи и бросаю на кровать, — ты остаёшься здесь жить на неделю. Наваливаюсь на него до того, как он успевает встать, и целую в губы. На трезвую голову целоваться с мужиком куда более странно. Может быть, если бы он просто отвечал, я бы тоже понял, что затея не из лучших, и отпустил его. Но он ведь брыкается, лицо отворачивает, раззадоривая. Ёрзаем по кровати, оба пыхтим. Толик на меня глазищами своими сверкает, но ничего не говорит. Я крупнее его: и в плечах шире, и, чего уж там, просто здоровее. Чего он хочет добиться трением о мой стояк? В конце концов, он вцепляется в мои плечи и протяжно стонет. Взгляд — и он уже сам набрасывается на меня с поцелуем. Кусает мои губы, за голову к себе притягивает и двигает задом так, что наши ширинки чуть ли искру не высекают. Приятные ощущения, честно скажу. Чуть щекотно и очень хорошо. Устраиваюсь между его раздвинутыми ногами и сам начинаю двигаться вместе с ним. Будто, ну… будто мы уже трахаемся. Он выдыхает и хватает меня за задницу, руками ускоряя темп. Стало ещё лучше. Толя прикусывает губу и закрывает глаза, отдаваясь процессу. Возбуждение всё накатывает, хочу его попросить хотя бы как вчера сделать. — Всё, — говорит он, прежде чем я успеваю озвучить просьбу, — давай уже нормально трахнемся. Выбирается из-под меня, поднимается с кровати и начинает расстёгивать рубашку. — Чего лежишь? Раздевайся. Толик оказывается голым быстрее меня. Лежит на кровати, на полураздетого меня смотрит и дрочит, аккуратно так, двумя пальцами. Встаю у кровати, он сразу ноги разводит. У меня член дёргается. Вот те крест, в жизни на мужиков так не реагировал. — Давай быстрее уже, — говорит. Мнусь, не знаю, как сказать. — А ты в туалет не хочешь? Задумывается. Кивает. Возвращается минут через десять. Я как раз успеваю смазку и презервативы разыскать, нами с Нинкой купленные для этого дела. Толик как-то напряжённо смотрит на всё это. Вижу, что весь настрой у него прошёл. А у меня — наоборот. Но никого насиловать я не собираюсь. Вообще я это затеял, потому что не хотел его отпускать. Отпустишь, а потом неловкие взгляды в лифте, издёвки жены, для которых даже причин не будет. Ни сесть рядом, ни встать. — Толь… — Иди уже сюда, — обрывает он меня. Валю его на кровать. Он лежит на спине, уже более расслабленный, даже улыбается чуть-чуть. Мне. Вообще, хочется после такого воодушевления сразу перейти к делу, но я прекрасно помню, как он орал, когда я тогда его с Нинкой перепутал. Подкладываю ему под зад подушку, встаю между его раздвинутыми ногами, выдавливаю смазку в ладонь и начинаю дрочить наши члены, и тут же понимаю, что мне это явно лишнее и отодвигаюсь, водя рукой только по его стояку. Толик оживает, помогает бёдрами и не сводит с меня своих глазищ. Если он продолжит в том же духе, секс у нас будет очень непродолжительным. Быстрее смазываю палец свободной руки и нащупываю им плотно сжатое колечко. Несильно давлю на него. Толя перестаёт двигать бёдрами, а я замедляю движения руки. Вроде бы, ему не больно, поэтому я давлю чуть сильнее, и попадаю внутрь, хоть не полностью. Так тихонько-тихонько, запихиваю в него три пальца, сам не веря, что получилось. Весь употелся, честное слово. Всё время посматриваю на Толика. Особого счастья от присутствия моих пальцев в заднице он явно не испытывает, но и не жалуется ни на что, только ёрзает немного. От одного взгляда на него, у меня в горле пересыхает. Честно, я уже не уверен, что выдержу хотя бы ещё чуть-чуть. Вытаскиваю пальцы, надеваю презерватив и хорошенько смазываю. Когда головка моего члена, наконец, втискивается в него, меня всего как будто скручивает от нахлынувших эмоций. Боже ж ты мой! Эмоций непривычно много, от ощущений мышление отказывает подчистую. Даже не смотрю на Толю, просто проталкиваюсь внутрь, надеясь, что это для него не слишком. Дохожу до конца, ложусь к нему на грудь, и, наконец, выдыхаю. Зубы так сцепились, что аж скрип слышится, а уж что в душе творится! Не знаю, что делать, чтобы хотя бы ещё немного удержать себя от движений. Член сдавило, он тягуче ноет и требует продолжения. Всё, больше не могу. Целую его, куда там губы попадают, и начинаю двигаться. Поначалу всё до невозможности медленно. Мы уже оба потные, мои нервы буквально звенят от напряжения, и нет сил даже подрочить Толе, хотя надо бы, наверное. Зато, когда, наконец, проход становится посвободнее, силы находятся, и ещё сколько! Как только серые глаза распахиваются и раздаётся первый сдавленный стон, у меня все тормоза срывает, и я имею его глубоко и быстро, наслаждаясь реакцией. Бля, это просто невероятно! Невероятно хорошо. Я хриплю, как умирающий, чувствуя, что невозможные ощущения скоро выльются в оргазм, хватаю его член и резко дрочу. Головка уже мокрая от выступившей спермы, может, мы даже сможем кончить вместе. Толик пытается отодвинуть мои руки, что-то выстанывая между рваными вдохами, но я продолжаю скользить по стволу — мои бёдра уже сами на неимоверной скорости вбивают член в него, стремясь к разрядке. Я кончаю прямо в нём, резко дёргая на себя его зад, в сопровождении своих хрипов и его стонов. Меня как будто по голове чем-то огрели. После такого накатывает дурацкое ощущение любви ко всему миру. Мне кажется, что я могу сделать абсолютно всё для него, и даже кажется, что я его… ну… Он двигает бёдрами, помогая себе дрочить, беспомощно поскуливая. Я всё ещё помню, что он — мужик, но он невероятно милый сейчас. Не задумываясь, беру в рот его член, отчего он вскрикивает, несколько раз резко толкается внутрь, придерживая мою голову руками, и я чувствую солоноватый привкус спермы на языке. Презерватив сам сползает с моего опавшего члена. Из задницы Толика прямо на подушку вытекает смазка, с которой я явно переборщил. Нам обоим неловко, и ощущение того, что я его… ну… никак не проходит. Мне сейчас очень хорошо. Хочу его поцеловать, но вдруг он против? — В душ? — предлагаю я. Он кивает, и я помогаю ему дойти до ванной. Пока мы моемся, замечаю, что он… ну… красивый без одежды. Чувствую себя идиотом. Всю неделю я не пускаю его домой под предлогом того, что он лишил меня нормального секса, а он остаётся, хоть для приличия и упирается. Всё идёт неплохо. Вернее, просто отлично, пока не раздаётся звонок. Нинка сообщает, что она, мать моих детей (у нас, к слову, только один ребёнок), возвращается на родную жилплощадь. Нам с Толей приходится в первый раз серьёзно поговорить. Выходит глупо. Через минуту после того, как я открываю рот, он молча закрывает за собой дверь. Улыбаясь, жду жену. Значит, он тоже… всю неделю… хотел этого. Первым делом Нинка удивляется тому, что я, взрослый мужчина тридцати восьми лет, без неё не умер. Вторым, что я не прибежал к её маме вымаливать прощение за её измену, видимо. Молчу, слушаю. Она так часами может, а я уж привык. — Нин, у твоей мамы есть место? — Что? — Ну, место? Думаю, мебель я тебе оставлю. — Какую? — Мы продаём квартиру. Следующий час прошел в матюках и междометьях. Дальше скорость её мышления равна одна здравая мысль/час. Утром она уходит на работу, а вечером мы продолжаем путешествие с той же скоростью. На следующий день я поднимаюсь к Толе, который выставляет меня за дверь, как только я прекращаю говорить. Через неделю они оба понимают, что я уже принял решение, на которое они, конечно, могут повлиять, но исключительно себе во вред. Новоселье мы с Толей встретили прямо в Новый год, скромно, но зато в нашей новой двухкомнатной квартирке, втроём с моим сыном, приехавшим на каникулы. Мы не стали ничего лишнего объяснять ребёнку, а тот как-то сразу прикипел к «папиному новому другу», не оторвёшь. Нам еле удалось выпихать его к Нинке, которая звонила почти ежечасно. Разводиться с ней мы не стали — она всё ещё надеется, что я одумаюсь, а Толик найдёт себе бабу. Я знаю, что шансов прожить долгую и счастливую жизнь у нас немного. Знаю, что он молод и может найти себе кого-то куда лучше, чем я. Знаю, что скоро и в новом доме поползут слухи о двух мужиках, живущих вместе. Мне тридцать восемь лет, я вообще много чего знаю. Но мне всё ещё хорошо с ним. Моя жизнь никогда не была такой осмысленной и красочной. Мне расхотелось уезжать в командировки и хочется оставаться дома. Хочется всё успевать, хочется добиваться большего и сразу после этого мне хочется бежать, лететь, нестись в нашу квартирку, где Толик уже вернулся домой и, матеря очередной рецепт из интернета, борется с плитой. Так и живём. А как будем жить дальше, время покажет.