Old-fashioned scars

Чтобы не сойти с ума, нужно поделить свою сущность на «до» и «после», на «есть» и «нет», на «работа» и «семья». Только проведя чёткие границы между кусками своей жизни можно быть нормальным. Или хотя бы притвориться. Иногда попытка быть нормальным может длиться полжизни. У Хотчнера получалось десять лет. Он решил стать нормальным, когда увидел Хейли. Можно было бы приукрасить, сказать, что она появилась как гром среди ясного неба или солнце в его ночи, но было всё гораздо прозаичнее. Юный хулиган увидел девушку из хорошей семьи и решил, что она станет его женой. Просто решил, без всяких патетичных измышлений или долгих терзаний. Хотчнер не думал, что недостоин её или что она слишком хороша для него. Он вообще тогда мало думал. Ну, то есть до встречи с ней. Уже гораздо позже пришло осознание, что нужно пойти в колледж и найти хорошую работу… Где-то в эти дни и родилось решение стать копом. В мире Хотчнера нет полутонов, нет серого и цветного, только чёрное и белое. Правильное и чуждое. В нём выдрессировали эту особенность, забыв уточнить, что куда относить. Например, то, что было до Хейли — это чёрное, плохое и происходило не с ним. Хотчнер не отказался от своего прошлого, он просто провёл черту и перестал заходить за неё. Чаще всего монстры прошлого приходили по ночам, когда Хейли спала в его объятиях, а монстры настоящего уже сидели за решёткой. В тот краткий промежуток, когда ему удавалось побыть просто Аароном, петля времени начинала затягиваться на его шее, удушая. *** Пол холодил босые ступни, мрак сжимал со всех сторон. Аарон старался передвигаться как можно тише, но сердце так долбилось в рёбра, что казалось — он может услышать. В животе липко сжималось что-то скользкое, хотелось развернуться и убежать. Но он знал, что если убежишь, он все равно тебя найдет и будет только хуже. Лучше попасться на глаза сейчас, пока он был ещё не очень пьян и мог держать себя в руках. Однажды отец сломал ему руку, а как-то раз бил так долго, что Аарон провалился в беспамятство и очнулся в больнице. И это были, на самом деле, не худшие дни. Только однажды мальчик попытался спрятаться от него, и жалел об этом до сих пор. Потому что тогда он пришёл к Шону. Аарон наблюдал из шкафа, не находя в себе сил выйти. — Папа, а когда вернётся мама? В глазах отца читалась ненависть. Сухая, неразбавленная, хоть он и пытался залить её алкоголем. Иногда Аарону казалось, что он совсем не пьянел. Просто пил, пил, пил. И ничего не менялось. Облегчение приходило только когда ему удавалось спустить пар. Жёсткий, но не жестокий человек становился полным ублюдком, пытаясь оправдаться в своих глазах очередной бутылкой. Аарон терпел. Может, он думал, что ему необходимо хоть как-то выплеснуть боль от потери любимой жены. Но на самом деле ему тоже так становилось легче. Это давало разрешение на ненависть к отцу. Он не был причастен к смерти мамы, но не винить его не получалось. Слишком взрослый для слепого детского отрицания и слишком юный для того, чтобы справиться, никого не виня, Аарон жаждал найти крайнего. Замазывая остатками маминой косметики синяки на видных местах, он внутренне ликовал — отец бесился, когда от сына пахло, как от его жены. Сдирая запёкшуюся корку с коленок и локтей, он мысленно выдирал из него жилы, представляя себе это так ясно, что становилось больно и чуточку стыдно. А потом приходилось перевязывать очередной порез, и стыд исчезал в испепеляющей ярости. Коридор всё никак не кончался, словно замкнувшись в кольцо, и Аарон уже дрожал с головы до ног, чувствуя фантомные побои. — А, явился, щенок. Плохо. Он ещё достаточно трезв, чтобы говорить внятно и почти обдуманно. Аарон кривится, как от зубной боли, потому что хуже телесных истязаний только это — моральное унижение. — Чего вылупился, ублюдок? Думаешь, я тебя пожалею? А меня кто-нибудь жалел? Нет. И вырастешь человеком, а не этим бесхребетным уродом. Уроды. Вы все — уроды. И ты, и твой братец. Свалились мне на голову. Сдать бы вас в приют, да даже там такое дерьмо не нужно. Иногда у Аарона даже получалось удивляться как дневной успешный адвокат превращался в этого ночного монстра. Он покорно стоял и слушал очередные обвинения, новые ругательства и упрёки. Утром он будет отводить глаза и делать вид, что ничего не было. И никто, кроме них двоих, не будет знать. — Иди сюда, — приказывал он. Аарон еле заставлял себя сдвинуться с места. — На колени, — говорил он. Бесконечное для Аарона время он слепо ощупывал его лицо. — Выродок. До чего же ты похож на неё. Аарон был уже не настолько мал, чтобы не понять прозвучавших ноток. Он почувствовал ужас. Ему не хотелось верить, что отец сможет сделать что-то из того, о чём мальчишки его возраста трепались. Пару раз он ловил на себе его странные, задумчивые взгляды и от этого скользкое внутри просилось наружу. Он не верил, что такое возможно, но ещё полгода назад Аарон и представить не мог, что его отец хоть раз поднимет на него руку. Он, наконец, решил что-то и крепко сжал подбородок сына. Он потянул мальчика на себя, в глазах отразилась невыразимая боль. И от этого стало ещё хуже. Мерзость внутри долбила уже по мозгам, чтобы не видеть, не слышать, не быть здесь. И Аарон проснулся. Хотчнера трясло от холода, он весь взмок. Осторожно, стараясь не разбудить Хейли, он ушел в ванную, чтобы смыть остатки сна. Хотчнер не знал, чем закончивался сон, ни разу ещё у него не хватило духу досмотреть. Но что-то скользкое внутри сжималось от первобытного ужаса.