Вернуться назад

***

— Да не будь ты ребенком, Кисляк, осознай уже, что мой отъезд был нужен, я бы не поступила в престижный ВУЗ, если бы не этот чёртов пансион! — ударяю ладонью о пластиковую панель автомобиля.        Не выдержала угнетающей тишины, не выдержала тяжелого молчания, немых обвинений и нахождения в одном замкнутом пространстве транспортного средства. Злюсь точно также как раньше, достаю из старого комода запылившуюся версию себя шестилетней давности, оказывается сдерживать себя становится всё сложнее. Дикое нутро рвётся наружу. — Я понимаю, — произносит Кислый и у меня буквально отвисает челюсть от услышанного.       Ступор не даёт мне вставить даже фразу, а неготовность к такому повороту заставляет поставить барьер где-то посередине мозга, чтобы не обрабатывать новые эмоции и ощущения.  — Это было нужно для тебя, точно, — он кивает и сжимает руль сильнее, — Но из-за этого появилась новая версия меня, которая отрицает тебя и твоё существование.        Не понимаю, что нужно ответить, потому что не улавливаю ход его мыслей. Не знаю, что сказать. Не имею возможности попросить прощения за всё. За причинённую боль, за отсутствие поддержки, чёрт, эти «не» выворачивают меня наизнанку, заставляя ощутить себя виноватой. Андрей же, будто уговаривает себя прошлого отпустить его, сопротивляется и будто уговаривает себя. «это было нужно для тебя, точно» — Если бы была возможность вернуться назад, я бы поступила иначе, — поворачиваюсь и сталкиваюсь с напряжённым профилем, на котором то и дело ходят желваки, заставляя понять, что собеседник вряд ли спокоен в данный момент.  — Если бы, да кабы. Приехали.       Разговор окончен, приехали. Киваю и через пару минут мы уже заходим в небольшое кафе в слишком праздном стиле с глупым названием «Каравэлла». Явно в это заведение заходят обедать важные чины этого небольшого городка, иначе к чему эти вычурные стулья с позолоченными подспинками и слишком глянцевыми столами?       Заказ оформляем в тишине, не думаю, что мне полезет хоть один кусок в горло, потому что где-то в этой же области поднялось волнение и тревога. Кисляк же с виду был невероятно спокоен и что-то рассматривал в меню, приблизительно в районе десертов. — Так что там мой тёзка? Почему он вдруг решил бросить кости у Макеева?        Вопрос Андрея как гром среди ясного неба, а он все также с невозмутимым видом продолжает пожирать глазами меню, буднично вкидывая вопрос про Авдеева. — Он…Ему… — не могу начать рассказ, тереблю салфетку, что медленно, но верно превращается в мелкие клочки, — Андрей, он…, — пытаюсь сконцентрироваться на чём-то одном и, случайно переведя взгляд за спину хоккеиста, замечаю давно позабытую ухмылку, но часто встречающуюся во снах, в тех самых кошмарах, где здание в белом цвете с большими колоннами погружается во мрак и только голос Морозова-старшего режет звенящую тишину. Учащённо моргаю и перевожу взгляд на Кисляка, пытаясь невербально передать свои эмоции и предупредить об опасности.        Они знают, что Авдеев нашел укрытие в лице меня. Чёрт. — Самойлова, куда делась твоя многословность? — Меню уже не находится в руках голодного хоккеста, а лежит на краю стола, взгляд же пытательный и поднимающаяся выше бровь говорит только об одном: он ждёт рассказа, но не знает, что я не могу пошевелиться, меня парализовало от холодного взгляда зелёных глаз и ухмылки главного злодея моей нерассказанной истории. — Андрей, — улыбаюсь, — может сначала перекусим? На голодный желудок не получается собрать мысли в кучу, — Кисляк улавливает изменения в моём голосе и не понимает причину, а после ловит мой взгляд, что иногда уходит за его спину.       Официант подает еду, а фигура в чёрном деловом костюме подходит ближе к нашему столику. — Самойлова, какая встреча. Здравствуй. — слащаво-зловеще улыбается и в фирменном жесте поправляет волосы, зачёсывая пятерней их назад. Парню напротив лишь кивает, но протянутую руку не сжимает в приветствии, медведь же немного напрягается. — Петр Алексеевич, — киваю, а в глаза бегущей строкой транслируется «я тебя не боюсь», но в глубине души всё сжалось от колкого ощущения, от которого поднимаются волосы на руках и потеют ладони. Липко и холодно. — Как твои успехи после выпуска? — на последнем слове делает особый акцент разбавляя его фирменной ухмылкой, — Твои одноклассники сейчас как раз на каникулах, говорят Авдеев в Подольске отдыхает, не виделись ещё? — сердце предательски пропускает несколько ударов, но легкий пинок под столом от Кисляка отрезвляет и придает уверенности. — Да как-то не сложилось общение после выпуска, — в его же манере акцентирую и слащаво улыбаюсь, поворачиваюсь к Андрею, в надежде на спасение. — О каких одноклассниках речь? Когда тут встретились друзья детства! — обстановка всё также напряжена, но уже не режет воздух как минутой ранее.       Кисляк выглядит невозмутимым и искренне и по-настоящему отвечает директору пансиона. Я подстраиваюсь по него и вместе мы заставляем мужчину в костюме поверить в наши слова. — Да, я вернулась несколько дней назад, провожу время с друзьями, учусь, — снова улыбаюсь, делая это по-настоящему, насколько возможно в данной ситуации, а по глазам Морозова видно, что он практически верит в наши слова. — Ну да, ну да. Рад встрече, Максиму скажу, что встретил тебя, обрадуется безумно. Передать ему что-то?       По-дипломатически сводит руки в замок, склонив голову слегка влево. А мой мир медленно рушится и Морозов наблюдает за этим в моих глазах, почему-то становится тяжело дышать, страх накатывает новой волной. Не за себя. За Максима. Как-то спустя время он всё ещё откликается в моём сердце, как светлое воспоминание и напоминание о свойстве людей — меняться в лучшую сторону. — Передайте ему, что луна всегда отражается в озере, — дарю ему ухмылку, подобную его, на что он выгибает бровь и, кивая на прощание, удаляется из помещения, оставляя за собой неприятный мускусный запах.