Завидуя мёртвым

4

Газовые камеры «пропускали» тогда ежедневно по двадцать-двадцать шесть тысяч человек в день. Крематории не в состоянии были справиться с таким огромным количеством трупов, и вокруг лагеря день и ночь пылали костры. Казалось, что всё кругом охвачено пламенем, отовсюду доносился запах горелого человеческого тела. Клубы дыма стлались по земле. Мы вдыхали этот запах, этот дым, он душил, сводил нас с ума. (с) («Двадцать шесть месяцев в Освенциме», рассказ Мордехая Цирульницкого, бывшего заключенного №79414)

Четверо суток в товарном вагоне до Аушвица - Джон, в отличие от остальных пассажиров, особенно матерей с детьми, не надеялся на благополучный исход. Большинству обещали поселение в рабочих бараках с нормальными условиями, что-то вроде резервации. Семейная пара, сидящая напротив него в тесном, продуваемом насквозь на быстром ходу вагоне, взяла с собой все свои сбережения и вещи, в надежде выменять их при заселении на предметы первой необходимостии для себя и своей малышки. Полугодовалая Сара, закутанная в пелёнки и шерстяную материнскую шаль, была тиха и слишком сонлива. Джон понимал, что девочку ещё можно было спасти, но только при наличии лечения в госпитале. Их выводили из вагонов, словно скот – по деревянным мосткам с короткими поперечными дощечками, чтобы можно было спуститься. Их выстраивали вдоль вагона в два или в три ряда, чтобы встречающему состав помощнику коменданта было лучше их видно. Видно, кого направлять по каким загонам. Мартовское небо было тяжёлым, воздух – промозглым и сырым, удушающе-влажным, заползающим под тонкое пальто, которое Джон оставил себе. Свитер и шарф он отдал мальчишке в вагоне. Мальчик надсадно кашлял, с хриплыми, булькающими звуками, так, что не могло быть никаких сомнений в подхваченном им воспалении лёгких. Но у Ватсона не было лекарств, не было возможности помочь как-то иначе. И его сестра бы, наверное, сейчас хлопнула рукой по столу, нависая над ним, крича, что он должен помочь себе. Как она кричала тогда, ещё до того, как её удалось эвакуировать, когда он решил остаться в клинике под началом доктора Франкла. Джон решил остаться и тогда, когда вышло предписание, запрещающее ему лечить арийских пациентов по причине его происхождения. Джон остался, когда среди руководства клиники начались аресты. Он не смог остаться только тогда, когда его самого арестовали. Днём, прошагав мимо пациентов, два шарфюрера вошли в кабинет, позволили надеть пальто и проводили до камеры временного содержания. Старая Марта – старшая медсестра, принимавшая раненых в госпиталях ещё во время Первой мировой войны, приютившая его в своей квартире, схватила его за рукав и просто посмотрела на него. Шарфюрер Хольц оттолкнул пожилую женщину и приказал Джону поторапливаться. Им приказывали поторапливаться и при выходе из вагонов. Их торопили, их гнали, разделяли и сортировали. - Ты, - заместитель коменданта лагеря ткнул в Джона пальцем, - во вторую колонну. - В третью. Заместитель коменданта едва заметно вздрогнул, развернулся и посмотрел на помешавшего ему мужчину. Брюнет, немногим выше Джона, хорошо одетый, гладко выбритый, он смотрелся дико на фоне ломанных линий оборванных и голодных заключённых, выстраиваемых в очереди к спуску с перрона. - Профессор, мне доложили, что ваш штат, - последнее слово замкоменданта выплюнул, - уже полностью укомплектован. - Нет-нет, шутцхафтлагерфюрер, Вы меня не поняли. – Человек, названный профессором, улыбнулся, да так, что у видавшего виды Джона невольно дрогнули пальцы. - В третью колонну. Доктор Ватсон слишком ценен, чтобы я отдавал его Вашим ребятам на растерзание. - Герр Мориарти, я… - Полностью со мной согласны? Вот и славно, - мужчина поджал губы и перевёл взгляд на Джона. Его почти чёрные глаза лихорадочно блестели, скользили по выстроившимся в ожидании распределения людям, руки в тонких кожаных перчатках сжимали несколько листков с напечатанными на них списками. Сунув их в руки одному из солдат, он кивнул на толпу: - Набери, если найдёшь что-то подходящее. Замкоменданта коротко выдохнул, едва сдерживая растущее раздражение, и, развернувшись, крикнул на обершутца, отправившегося исполнять поручение Мориарти, направляя его к линейкам первой и второй колон. - Герр Ватсон, какая занимательная встреча, не правда ли? – Мориарти улыбнулся и сделал знак рядовому за своей спиной: - Этого ко мне, двух с заднего ряда и потом помоги доставить остальных. Джон прокашлялся и прохрипел: - Мы знакомы? Мориарти пожал плечами, будто отмахиваясь от вопроса: - Нет, но чуть позже мы всё обсудим. Это «чуть позже» затянулось на сутки. Сутки наблюдения за всем происходящим будто со стороны. Вот узкий коридор для конвоирования заключённых – меж колючей проволокой, отделяющей бараки друг от друга. Вот выстроившиеся у ограждения измождённые подростки, дети и старики, оставленные в бараках, чтобы не путались под ногами на момент разгрузки новых людей. Вот им пришлось остановиться, чтобы пропустить заключённых, одетых в полосатые робы, настолько им не по размеру, что до Джона не сразу дошло, как сильно они худы; правда, это отвлекло от внимательного осмотра груза в их тележках. Уложенные штабелями неправильной формы доски оказались окоченевшими трупами. Барак с трехъярусными полками, жестяная миска вместо подушки. И глаза. Бесконечные нереально-чёткие больные глаза на заострившихся от голода лицах. Из этого наблюдательного ступора, в котором Джон выполнял полученные от охранников команды, его вывел голос «соседа» по полке: - Рад, что не умер сразу? Джон посмотрел на мужчину и не нашёлся, что ответить. - Чтобы завидовать мёртвым, не обязательно испытывать великие страдания, - продолжил Якоб и потёр обрубком указательного пальца слезающую, синюшного цвета кожу в месте инъекции какого-то очередного препарата, - достаточно оставаться в живых, когда всё остальное гибнет. Джон на это заторможенно кивнул. Хотелось закрыть глаза и никогда их не открывать, чтобы въевшиеся за несколько часов его нахождения под арестом картинки перестали выжигать ему голову изнутри. Якоб, сидящий в полуметре от него, хрипло, каркающе рассмеялся, назвав Джона «свежим», когда двери барака только открылись, впуская пленника внутрь, - сейчас он почему-то помнил это, видимо, шок отпускал. Джон потёр ладонями глаза и крепко, до боли, зажмурился. Сейчас, сидя в бараке, где напротив сидели и лежали измученные люди, уже потерявшие всякий присущий живому существу облик, но продолжающие говорить и двигаться, ему хотелось, чтобы его от вагона поезда направили в другой загон. На другой скотобойне кровь не такая красная. На пороге замер надзиратель барака в сопровождении двух рядовых, оглядел притихшую толпу и сказал: - Номер 78956, на выход. Джон посмотрел на своё запястье, слабо прикрытое снятой с чьего-то плеча полосатой робой, и поднялся, протягивая руку, демонстрируя названный надзирателем номер. Его набили в течение первых двух часов после разгрузки вагонов. Понимать, что этот номер – порядковый в общем числе узников, было страшно. У Якоба номер был ещё из сороковых тысяч. На выходе Джон едва удержал равновесие: на него, сдерживаемая рядовым, кинулась овчарка, скаля пасть, отчего он отшатнулся назад, за что тут же поплатился. Надзиратель скомандовал ему что-то, что тут же поглотилось в общей какофонии показавшихся слишком громкими звуков лая этой псины, смеха стоявших рядом солдат, моторов грузовиков, увозивших от дальних бараков трупы. После двадцатого удара палкой по плечам, спине и голове Джон перестал считать, каким-то шестым чувством понимая, что ему нельзя падать от этих ударов. Когда он вернётся в барак, Якоб объяснит, что падающие от избиений отправляются в газовые камеры быстрее, чем те, кто заболевает тифом, водянкой или чем ещё. Его скрутили и повели под локти в сторону двухэтажного здания амбулатории и лагерного госпиталя. Залитые кровью глаза не давали рассмотреть толком, куда его привели, но когда его бросили на крепкий стул и стянули руки верёвкой до хруста, он проморгался и наткнулся на простодушное улыбающееся лицо Мориарти. - Военные меры зачастую лишены всяческой изящности мысли, - врач оттолкнулся от стены, у которой стоял, и брезгливо обошёл Джона по дуге, чтобы сесть за широкий письменный стол, так сильно напоминающий Джону его собственный в его кабинете в клинике, поправил рукава белого халата и продолжил: – Я, признаться, был так рад, что мне доведётся познакомиться с автором понравившихся мне работ лично, что забыл предупредить надзирателя о Вашем чуть более привилегированном положении. Джон поднял голову, гудящую от ударов, и встретился взглядом с Дьяволом. - Ну, доктор Ватсон, Вы согласитесь работать в числе моих помощников в изучении природы человека в, так сказать, ничем не обременённой, обстановке? – Мориарти смотрел насмешливо, придвинув к краю стола тонкую папку, к обложке которой канцелярской скрепкой были прикреплены фотографии его сестры. - Думаю, лишние эмоции могут нарушить ход его научной мысли, герр Мориарти, - низкий голос говорившего это прокатился дрожью вдоль позвоночника Ватсона, как если бы ему ещё раз зачитали приговор о ссылке в лагерь. Доктор поднялся со своего места и поприветствовал вошедшего в кабинет офицера СС, с интересом взглянувшего на Джона, который до садящей в костях боли тянул запястья из верёвок, чтобы не сорваться, чтобы сохранить спокойствие и не кинуться на стоящих напротив мужчин. - Это будет крайне печально, - Мориарти покачал головой и снова посмотрел на Шерлока, - но у нас нет времени на сентиментальность. Прошу Вас, объясните это нашему гостю, пока я проверю своих подопечных, герр Холмс. Шерлок прошёл на место за столом и убрал с его края папку с фотографией, взглянул на имя и содержимое, после чего окинул внимательным взглядом Ватсона, поджал губы, будто намереваясь что-то сказать, но передумал. Джон прокашлялся, слизнув кровь с разбитых губ, и на мгновение даже задумался, а не плюнуть ли ему вязкой и горькой от крови слюной прямо в эту холёную рожу, но не хотелось так быстро терять человеческий вид. - Так для чего же я здесь? Шерлок смотрел в тёмно-голубые упрямые глаза напротив и обдумывал всю сложившуюся ситуацию с доктором Мориарти, его экспериментами, доктором Ватсоном и его собственными экспериментами, отчётом для Гиммлера, руководством Хёсса, фотографиями давно мёртвой Гарриет Ватсон, чувствуя лишь свою крайнюю усталость от выполнения этих, по сути, рутинных обязанностей. Но даже спустя годы Шерлок так и не понял, почему на этот вопрос он ответил: «Для меня».

5

Леди Анна: Чужд подлецу закон людской и божий, А лютый зверь и тот ведь знает жалость. Глостер: Не знаю жалости - вот и не зверь я.(с)

(Уильям Шекспир. Ричард III, акт 1, сцена 1)

Когда в блоке Якоб услышал от вернувшегося Джона, что Ангел Смерти хочет его привлечь на опыты в качестве учёного, то безразлично пожал плечами и показал на начавшую гнить от места укола руку, задрав потрёпанный рукав полосатой робы, слишком большой ему из-за почти нечеловеческой голодной худобы. - Ты уже умираешь, и мне неважно, будешь умирать ты как один из тех, кого лечит наш Ангел, или же как медбрат, - мужчина откашлялся и попытался лечь удобнее, поворачиваясь на скрипнувших голых досках. - Но лишний раз об этом не говори. Джон с трудом вынырнул из своих размышлений, где перед глазами застыли три фотографии его сестры: - Что? Якоб рассмеялся, как-то слишком зло и хрипло, сцеживая сквозь зубы ответ, борясь, видимо, с очередной волной боли: - Достаточно того, что ты вернулся с вызова в госпиталь на своих двоих. Ты цел, побои здесь не в счёт, а значит, слышишь, – Якоб чуть обернулся, губы его дрогнули в усталой улыбке, - значит, тебя там пожалели. Старик подтянул ладони ближе к груди, баюкая искалеченную инъекциями руку, и тихо проговорил: - Они никого не жалеют. Они приходят – и кто-то из нас умирает. Джон прикрыл ладонью глаза, смаргивая пустые слёзы - лишь от усталости, а не от горя, - и попытался уснуть, не думая о странном ответе офицера СС, о безумце, возглавляющем отделение медицинских пыток, о запахе удушливой болезни, забивающемся в ноздри. Джон открыл глаза и резко, с присвистом втянул воздух; побудка в лагере была ранней, но, видимо, он проснулся до неё. Тихонько пошевелившись, пытаясь размять затекшее от одной и той же позы плечо, Ватсон огляделся по сторонам. Неровное дыхание, всхлипывания во сне и любые другие звуки были будто стёрты, заглушены. В мёртвой тишине блока, нарушаемой лишь доносящимися извне переговорами солдат, все заключённые лежали на своих полках, как мертвецы в морге. Джону вспомнились огромные коридоры парижских катакомб: линии выскобленных в стенах полок, на которых лежали скелеты. Он был жив и был слишком ошарашен внезапным пониманием того, что вокруг все действительно умирают, поэтому, отчаянно нуждаясь в ещё одном живом человеке, потянулся рукой к лежащему рядом Якобу, чтобы разбудить его. Но Якоб уже не проснулся. Спустя пару часов, когда Джон нёс окоченевшее тело Якоба к кособокой телеге, на которой лежали сгруженные с соседних блоков трупы, придерживая почти ничего не весящего мёртвого мужчину – одни кожа и кости, – бережно, стараясь хоть как-то выразить своё уважение к человеку, что разделил с ним первые сутки в лагере, он вдруг понял, что он навсегда здесь. Уложив на телегу труп под насмешливым взглядом надсмотрщика, Джон ощутимо вздрогнул, когда другой заключённый бросил свою ношу просто сверху. Труп на труп. Как доски. Мешки с мусором. На несгибающихся ногах Джон поспешил к блоку. Его ждали в госпитале. Джон в сопровождении двух рядовых, низко склонив голову и держа руки сцепленными за спиной, вошёл в залитую светом лабораторию Мориарти. Джон входит в лабораторию, взгляд мутнеет от резкой смены освещения: помещение буквально залито светом, и из этой белизны тёмным пятном проявляется большой хирургический стол, шкаф с инструментами, огромная чугунная ванна в углу и сам Мориарти. Он стоит, приветливо улыбается, стягивая с рук окровавленные перчатки, и убирает их в карман своего чёрного кожаного фартука. Ватсон прикрывает глаза, справляясь с приступом тошноты: на хирургическом столе, крепко привязанное широкими кожаными ремнями, содрогается детское тельце. На соседнем столе лежит другой ребёнок. С раскрытыми навыворот грудной клеткой и брюшной областью. «Близнецы», - понимает Джон. Джон переводит взгляд на Джеймса, улыбающегося, ожидающего реакции, готового насладиться чужими страданиями, отчаянием, гневом, - и теряется в спазме, прошивающем тело от плеча к ноге. Старое ранение напоминает о себе, не давая двинуться, сорваться с места, чтобы вцепиться в горло этому демону. И пусть рядовые, стоящие у него за спиной, выпустят в него хоть всю обойму, но, может, он успеет, успеет хотя бы зубами вцепиться в горло, чтобы в посмертном сжатии не отцепить было. Мориарти улыбается и кивает: - О, доктор Ватсон, рад видеть Вас в добром здравии, условия здесь бывают несколько трудными. Джон хрипло втягивает воздух, пытаясь его хоть как-то протолкнуть в глотку, и ненавидит. Молча, хрипло и беспомощно ненавидит. Эту почти затянувшуюся вокруг его горла ненависть нарушает голос герра Холмса: - Доброе утро, господа, - он окидывает лабораторию цепким взглядом, чуть брезгливо морщится от вида тел на столах и усмехается: - Герр Мориарти, я смотрю, Вы с утра на ногах. - Наука ждать не будет, - Джеймс улыбается и кивает в сторону боковой комнаты: - Пойдёмте, всё-таки я приберёг доктора Ватсона не для пустых бесед. Шерлок чуть кивает и переводит взгляд на Джона, делает приглашающий жест рукой, пропуская Ватсона вперёд, - и всё это выглядит как дикий, чудовищный спектакль. У Джона голова идёт кругом, но сам он, как кукла на шарнирах, делает неловкий шаг в сторону комнаты. Обои на стенах выводят его из этого ступора. Ватсон опускается на предложенный стул и снимает тонкую шапочку своей полосатой робы, сминает её в руках и смотрит, почти не слыша ничего вокруг, как профессор Мориарти моет руки, как офицер Холмс снимает фуражку и садится в одно из кресел. Эта звенящая глухота проходит, когда на маленький столик перед ним ставится чашка горячего чаю. После порции частично сгнивших овощей и куска серого хлеба, положенного заключённым в день, эта чашка смотрится до издёвки нелепо в руке Джона, на которой чернеет полоской свежий номер тюремной татуировки. Шерлок смотрит на доктора внимательно, так внимательно, как он вообще редко делал. В этом человеке всё представлялось интересным: и то, как он ненавидел, и то, как он не мог поверить в реальность в чём-то необоснованной (Шерлок готов был признать это) жестокости, и даже то, как в итоге собрано, ровно этот человек сидел на шатком стуле буквально между молотом и наковальней. Объективной оценке выводов о докторе Ватсоне мешал тот факт, что Шерлок был заочно знаком с ним: читал его работы, его личное дело; но он не мог предположить, что человек, изначально оценённый им как неглупый, на деле окажется мужественным. - Возьму на себя смелость начать этот разговор, - Шерлок едва заметно улыбается, вздёрнув уголки губ, принимая из рук Мориарти чашку. - О, разумеется, - Мориарти садится в свободное кресло, помешивая сахар, и делает глоток, чуть приподняв брови, указывая на папки. Джон отставляет свою чашку на столик, не сделав и глотка, понимая, что если он откроет рот, то в ту же секунду издаст, скорее, звериный рык, как в древних легендах: пуская и желчь, и огонь, и серу, он зарычит и уничтожит каждого на своём пути. - Доктор Ватсон, я, повторюсь, читал Ваши записи и научные изыскания, ещё когда проходил своё обучение в Германии, - Шерлок потянулся за одной из бледно-коричневых папок. - Так вот, ход Ваших мыслей относительно исследований крови во многом соответствует моим собственным догадкам, что в рамках выполнения приказа рейхсфюрера Гиммлера на проведение исследований и разработку лекарства от гомосексуальности, так как германская нация не может позволить себе терять людей, потенциально способных к рождению и воспитанию настоящих немцев, с правильными корнями и строением кости. Шерлок повторял эту фразу, как пластинка, потому что не раз, не два, но огромное количество раз слышал подобные речи Гиммлера и его секретаря на закрытых совещаниях со светилами медицинских университетов, слышал, запоминал и не думал, ставя превыше всего сухое исполнение переданных ему в устной или письменной форме приказов. Джон потянулся к оставшейся на столе папке, стараясь игнорировать ужасно самодовольный вид Мориарти, готового по первому же требованию нырнуть в объяснение проводимых им исследований. Пальцы смяли края тонкой папки, когда в тонкой вязи лихорадочно-быстрого почерка Джон увидел суть. Ж.Л.Шорх, пол: мужской, возраст: 17 лет, лечение: удары тока, ультразвук, кастрация после неприжившейся инъекции гидрохлорида, ртутные маски. Дифдиагноз: смерть в результате заражения крови. Ватсон зажмурился, пытаясь прогнать от внутреннего взора неясный образ семнадцатилетнего мальчика, распятого на том же хирургическом столе, на котором прямо сейчас за стенкой лежало освежёванное тело ребёнка, раскрытое в угоду уродской, извращённой любознательности Джеймса Мориарти. Джон переворачивал страницы медленно, вчитываясь в сухое перечисление имён, возрастов и причин смерти, пока мог ещё что-то видеть. На третьей странице он понял, что, по сути, читал оглавление. Каждый проводимый опыт, группа опытов или же подопытный – всё было расписано далее, с указанием инструментов, пропорций для химических составов, используемых при инъекциях, сроков «лечения» и так далее. Сморгнув слёзы, которые двумя крупными каплями тут же расплылись по листу бумаги, Джон поднял взгляд на Мориарти и, наверное, впервые в жизни понял, отчего его отец так презирал церковь. Если бы Бог действительно был, Ему пришлось бы вымаливать прощение у каждого из этих людей в списке.* Джон перевёл взгляд на Холмса и не увидел ничего, кроме настороженного внимания, вызванного, скорее, интересом непосредственно к реакции Ватсона. - Знаете, герр Холмс, - Ватсон сглотнул комок от вставших в горле куском льда слёз, мысленно удивляясь тому, что голос его практически не дрожит, - я так и не успел опубликовать моё самое главное наблюдение относительно человеческой крови. Мориарти подался вперёд: - Если Вам необходимы какие-то условия для завершения исследования, Вы можете использовать мою лабораторию, доктор Ватсон, главное, что я оказался прав и Вам действительно есть чем с нами поделиться. Джон не смотрел на Мориарти, будто не слыша его и не видя безумного блеска почти чёрных глаз Ангела Смерти; он смотрел прямо в глаза Шерлоку, выдерживающему такой взгляд только в виду привычки находиться с отчётами перед фюрером и Гиммлером. Ватсон смотрел и всё крепче сминал побелевшими от напряжения пальцами папки с работой Мориарти, роняя хриплое, до содранного горла, «наблюдение»: - Кровь у всех красная, герр Холмс, и вам всем от неё никогда не отмыться. __________________________ * - Отсылка к фразе, написанной на стене лагеря еврейским узником (Англ.: "If there is a God, He will have to beg my forgiveness", Рус.: "Если Бог существует, Ему придется умолять меня о прощении")

6

Где-то там всё идёт война, безрассудна и далека, двор залил предрассветный луч. Ты смеялся, а я не смог. Ты презрительно скривишь рот, если дрогнет моя рука. Я не знал, что стрелять в тебя - всё равно, что себе в висок. (с) («Мы не знали», автор: Last_aT)

Весна 1965 года выдалась тёплой. По залитому светом двору музея Освенцима шёл, чуть прихрамывая, мужчина лет пятидесяти. Его тёмные волосы у висков были тронуты сединой, а часть лица была закрыта солнечными очками. В длинном драповом пальто, держа в одной руке небольшой портфель для бумаг, а в другой трость, он шёл по направлению к блоку №11. Стена между блоками №10 и №11 носила название «Стена смерти». Мистер Холмс, а это был он, чуть заметно скривился, когда услышал это название от экскурсовода, но промолчал. Жизнь научила его держать все особо язвительные реплики при себе или же с этим справилась смерть – неизвестно, но мужчина уверенно отошёл от своей группы и двинулся прямиком к изъеденной временем и следами от пуль кирпичной кладке стены, у которой и днём и ночью горели свечи в память о расстрелянных узниках лагеря. Под недовольным взглядом охранника Шерлок коснулся узкой ладонью кирпича, предварительно перехватив трость другой рукой. В его памяти крепко засели эти выбоины от пуль, лично пущенных доктору Ватсону в грудь и голову. Шероховатая поверхность кирпичной кладки была чуть тёплой, но Шерлоку иррационально казалось, что конкретно в этом месте стена горит. Тогда, той весной, такой далёкой, у него так же горела грудь, непонятным, неизвестным ему ранее способом раненная. Приговор доктору Ватсону был вынесен в кратчайшие сроки, но настоять на суде, этом фарсе, и на казни через расстрел – это было всё, что мог сделать Шерлок на тот момент. Даже спустя десятилетия этот момент в его голове прокручивается со всеми подробностями. Доктор Ватсон смотрел на него, прямо в глаза, и всё крепче сминал побелевшими от напряжения пальцами папки с работой Мориарти, хрипло вынося свой собственный приговор: - Кровь у всех красная, герр Холмс, и вам всем от неё никогда не отмыться. То, что произошло после этой фразы, слилось в безумную вспышку звериной ярости: вот Ватсон отпускает сминаемую им папку, та с глухим шлепком падает на пол, вот он резким движением разбивает чашку о край стола и с этим оружием бросается на профессора Мориарти, целясь острым сколом прямо в горло, вот уже сам Шерлок бросается, чтобы оттащить взбешённого узника от Джеймса. На шум и крики прибежали рядовые, скрутили вырывающегося доктора, оглушив несколькими точными и жёсткими ударами по голове. - Мистер, с Вами всё в порядке? – сквозь пелену воспоминаний пробивается голос охранника. Шерлок медленно оборачивается на говорящего и кивает, не замечая, как его пальцы всё ещё стискивают неровные края едва заметно выступающего из общей кладки кирпича. - Всё в порядке, не стоит волноваться. «Не стоит переживать», - вертится в голове, напоминая совсем другое, спокойное, отрешённое «Не волнуйтесь, герр Холмс, при наличии сердца волнения пагубно сказываются на самочувствии» Джона Ватсона, запертого в «колыбель» на срок до сбора экстренного заседания Чрезвычайного суда. Шерлок пришёл к нему сразу после того, как удалось успокоить взбешённого нападением Мориарти и нервничающего коменданта Хёсса. Вняв отрешённому замечанию Холмса, Рудольф согласился, что узника следует отдать под суд, а до него – определить в камеру. Подходящей камерой оказалась одна из пыточных. Стоя в коридоре у стены, за которой проводил свои последние часы жизни Ватсон (они оба это понимали), Шерлок всё же спросил: - Что на Вас нашло, герр Ватсон? Джон за стенкой хрипло, булькающе рассмеялся и сплюнул кровь, опираясь плечом на стены камеры: - Неужели Вам и правда кажется, что всё здесь идёт так, как должно идти? Неужели, видя всех этих людей, Вы уверены, что правы? У Шерлока всегда были чёткие планы, точные указания и определённые представления о последствиях. Приоритеты задавала партия. Ритм жизни определяла идея нации. Ум видел причины и следствия, закономерности. Но бессмысленность этого рывка к чужому горлу человека, который показался Холмсу столь умным и рассудительным, понимающим, знающим, – сбивала с толку. - Вы хотите добавить ещё одно обвинение к Вашему списку? Ещё можно спастись. - Неясное, нерациональное желание спасти этого человека заставляло говорить сущий бред, но Шерлок действительно не хотел, чтобы первый встретившийся ему в жизни человек, которого сложно разложить по полочкам, был так просто… уничтожен. - Что Вы, герр Холмс, что Вы, - Ватсон сполз по стене ниже, пытаясь уместиться на жалком пятачке камеры, поджимая колени к груди, - мне нельзя спастись уже. Я уже завидую мёртвым, понимаете? Холмс, забывшись, что его собеседник его не видит, покачал головой и посмотрел в конец коридора: у узенькой лестницы наверх из подвала стояли двое рядовых. Шерлок окликнул их и приказал подняться наверх, оставив его с узником наедине. Как только наверху лестницы затворилась дверь, Шерлок опустился на пол и сел у нижней решётки, заменяющей дверь в «колыбель». До носа доходил запах нечистот: вряд ли после предыдущего узника камеру мыли – слишком маленькой она была. Сквозь толстые прутья решётки были видны разбитые ноги и края полосатой робы. - Не понимаю. Мы строим Новый мир. Ватсон усмехнулся: - У евреев тоже есть Земля обетованная, где течёт молоко и мёд. В Вашем Новом мире, наверное, реки крови, раз строительство, - Джон выделил голосом последнее слово, - идёт именно так. - Джон, Вы… - Послушайте, герр Холмс, Вы человек умный, я знаю, способный понять многое, - Ватсон тяжело задышал, завозившись и пытаясь принять положение, в котором сломанные рёбра не так бы давили на лёгкие, - но даже звери так себя не ведут. Никто не может спокойно смотреть, как здорового ребёнка вскрывают на хирургическом столе ради скуки, забавы, идеи. Кровь у всех красная, герр Холмс, у всех. Но мне почему-то кажется, что у Ваших людей она чёрная. Я завидую Вам, - голос его стал громче, более хриплым и оттого ещё более яростным в тишине тюремного коридора. - Я завидую именно Вам: такой чёрной и спокойной она может быть лишь у мертвецов, у тех, кому ни до чего нет дела. Шерлок отходит от стены, поджимает губы, закрывает глаза и ровно минуту (внутренние часы даже со временем не дают сбой) позволяет себе держать перед глазами один из кадров его памяти, острой, как хирургический скальпель. На фоне этой стены, несмотря на побои и двое суток «сна» в камере девяносто на девяносто сантиметров, выпрямив спину, гордо вздёрнув подбородок, стоит Джон. Его грязная тюремная роба, разбитый нос, сведённые за спиной руки, босые ноги (а на улице конец марта, промозглость и талый, с кусками льда и грязи, снег) – всё это так чётко, так ярко, так остро вписано куда-то в подкорку, что от этого только больше не верится следующим воспоминаниям. Как медленно поднималась рука Холмса, снимая с предохранителя, целясь в эту такую живую мишень. Ватсон смотрит прямо ему в глаза, ждёт. Шерлок делает два выстрела: один за одним они оставляют ровные дыры в теле Ватсона. За спиной у Холмса насмешливо улыбается отомщённый, как ему кажется, Джеймс и выполнивший свой долг Рудольф Хёсс. На груди расстрелянного «предателя», «убийцы», «повстанца», «криминального элемента» расплывается красное пятно. Тем вечером, сидя в полумраке выделенной ему комнаты, Шерлок прокалывает булавкой большой палец и смотрит на вязкую, тёмную, почти чёрную каплю своей крови, а в голове, как заевшая пластинка, звучит: «Может-быть-лишь-у-мертвецов». Из воспоминаний снова вырывает голос охранника: - Сэр, может, Вам всё-таки нужна помощь? Вы очень нездорово выглядите. Шерлок досадливо хмурится и отмахивается, снова опирается на трость и теряет равновесие, чуть пошатнувшись, от долгого пребывания в одной позе не сумев сделать шаг нормально. Охранник доводит его до ближайшей скамейки, наплевав на раздражённое бурчание Холмса, усаживает и вызывается сходить за водой. Скорее всего, он видит в нём жертву. Возможно, так он выказывает сочувствие. Холмс прикрывает глаза и смотрит на мощёный двор у Стены смерти. У её подножия всегда горят свечи. Шерлок тоже принёс одну, почему-то ему кажется это важным – помнить. Он открывает портфель и пытается найти в ворохе бумаг купленную заранее свечку, но они мешают, поэтому он достаёт их из портфеля, раздражённо складывая листы пополам, и случайно режется об острый край одного из листов. Когда охранник возвращается с водой и прихваченным на всякий случай у дежурной медсестры успокоительным для распереживавшегося мужчины, он застаёт его улыбающимся. Холмс сидит на скамье и улыбается, смаргивая первые в своей жизни слёзы, видя, как на пальце набухает тонкая линия пореза, из которого сочится кровь. И она красная.