Птица черная расправляет крылья белые.

Говорил Скуратов Максим, сын Малюты, палача царского, тихо, вполовину своего звонкого голоса, и пусть стоял рядом с Серебряным, старался не пересечься с ним взглядами. Сказать можно было, что напуган молодой опричник до дрожи в ногах, только признаваться себе в этом отказывался. Храбр он был, когда сбегал из-под надзора отцовского, храбр, когда супротив шутки Федьки Басманова зарубил медведя, на князя спущенного. А разве сравнишь с этим разговор откровенный? На то храбрость особенная понадобиться. Сам Никита слушал его слова внимательно, от первого до последнего, несмотря на то, что весь в ожидании знака замер. Не пропустить бы момент, когда ему нужно будет свое разбойничье войско на татар направить. – Поверишь ли, князь, как увидел тебя, на сердце у меня повеселело, – продолжал единственный наследник Скуратова о своей жизни рассказывать, а Серебряный жалостью к парнишке проникся. Рос-то он в семье, получается, но без родных, не найдя себе ни в ком понимания. Своими глазами Никита Романыч Слободу видел и сказать потому твердо мог, что у таких людей, как тамошние, ничего, окромя злобы, не сыщется. – Еще и не знал я, кто ты таков, а уж полюбился ты мне, и очи у тебя не так глядят, как у них, и речь звучит иначе. Смотрел я на тебя, как ты без оружия супротив медведя стоял; как Басманов, после отравы боярина, и тебе чашу с вином поднес; как тебя на плаху вели; как ты с станичниками сегодня говорил. Так меня и тянуло к тебе, вот так бы и кинулся к тебе на шею! Не дивись, князь, моей глупой речи, – прибавил Максим, потупя очи, – знаю, кто ты и кто я; только что ж мне делать, коль не могу слов удержать; сами рвутся наружу, сердце к тебе само так и мечется! Молчал на то князь, от удивления даже очи перевел на стоящего по левую руку, стараясь разобрать в темноте, что на лице его прочитать можно. Нет, не выражали правильные, ясные черты ничего кроме растерянности и смущения сильного, нельзя было упрекнуть их во лжи или обмане каком-то. И самому Серебряному не верилось, что такой человек, как Максим, посмел бы кого-то обмануть, особенно друга. Да и не было ему в том никакой выгоды, разве что себя очернить таким признанием. Иль не очернить, а наоборот, открыть душу, которую опричнина с рождения дегтем вымазала, показать, что светла она внутри-то еще? Не знал князь, как ответить. Какого ответа от него ждали, впрочем? Можно сказать, что и он любит Максима крепко, как брата родного, но предчувствие подсказывало ему, что не того просят глаза ясные, блестящие, не брата, кажется, ищут. Страшно было и слова молвить лишнего, не дай Бог обидит он чем-то... нет, не простит себе Никита такого. И почему только? Неужто сам что-то постыдное думает, глядя на сына Григория Лукьяныча? Неужто на мгновение краткое из помыслов свою Елену Дмитриевну вычеркнул, как запись какую-то ошибочную? Верно то. Забыл о ней, пусть ненадолго, но забыл о любви своей пылкой. Или о другой задумался, княже? – Максим Григорьич, – при эти словах Никита крепко сжал его руку, но продолжить медленно, без уверенности, с наигранной уверенностью, ненастоящей, – и ты полюбился мне, как брат... Помутилось сознание Серебряного в тот момент, полотно чернее вороного крыла перед глазами опустилось, от мира, от битвы отделяя грядущей, от всего отрубая в миг одним ударом быстрым. Перед глазами, сменяя друг друга, картины сначала странные, затем пугающие заскакали, с такой скоростью, что разобрать их через силу, с трудом неимоверным получалось. Шепот над ухом слышался, фразы которого еще быстрее сменялись. Вспомнилась тут князю ночевка его с Михеем у мельника, как стремянный упрекал гостеприимного хозяина в колдовстве. После будет о том раздумывать. Так решает про себя Серебряный, пристальнее всматриваясь в сон, наяву посланный кем-то услужливым. Вот видит сейчас он, как Максим странно улыбается на ответ его внятный, как радуется, что брат нашелся подлинный в смуте нынешней. Почему ж тогда так печально выглядит, когда обряд христианский побратимства предлагает, словно не хочет того всем сердцем? Ух, как ножом по душе резанули Никите, не мог он смотреть на Максима такого, чувствуя, что на самом деле гнетет его, но кто-то другой всем делом командовал ныне, другой был его телу хозяином. Вот и крестами они обмениваются, подает Серебряный свой дорогой, на цепи золоченной, получает взамен не менее дорогой, да не деньгам, медный, на шелковом гайтане. Целует Максим крест, который, как поясняет сам, материнское благословение, и вешает на шею Никите. От чего-то тяжело, шею режет. Не виновник тому Скуратов, все то предчувствие беды скорой покоя не дает, особенно прорезается оно, когда сжимаются объятия крепкие. Братские. Следующее видится. Бегут татары побитые, прочь бегут, собаки трусливые, кто куда скрыться пытается, одни прочь, другие в испуге в огонь сами бросаются. Доброе это знамение, думает Серебряный, значит победа на их стороне будет, вон и подмога приближается во главе с бравым воином. Постойте-ка, а не Басманов ли это управляется так умело, что головы вражеские в миг срубает? Он самый и есть! Вот так помощь Господь Бог привел! Мог бы, рассмеялся бы Никита Романыч, но горло, как и тело все, судорогой сведено, не то что пошевелиться или засмеяться, вздохнуть тяжко. Залюбовался успехом общим князь, не сразу понял, что случилось, почему громко вскрикнул Максим, с коня упавший. До этого он казался непобедимым, пусть весь в крови, но не в своей зато, в гордо вздернутой головой, а тут прозевал стрелу татарскую. И знал Никита, из-за кого. Не отвлек бы он его на разговор глупый, не стал бы расспрашивать да советовать что-то... никогда бы Максим не погиб так вот. Больно стало. Больно. Время требуется, чтобы догнать и остановить коня, который по земле волочит Скуратова-младшего, в стремени запутавшегося. Время требуется, чтобы понять, куда ранили, где кровь унимать надо. А когда время все то потрачено, на спасение и не остается ничего больше. Приподнял Никита голову брата названного, положил к себе на колени, и прижать одновременно хочет, да так, чтобы не по-братски, чтобы смерть чумную прочь отогнать от еще пожить не успевшего юноши. Слезы в глазах стоят. Больно. Больно почти так же было, когда он Елену в кокошнике увидел, замужнюю. Боль та утрату самого важного знаменовала Но с чего бы этот опричник успел драгоценным ему стать? Когда жизнь спас? Когда от смерти, рискуя собственной жизнью, уберег, в спор с царем грозным вступив? Нет, нет. Дорог он ему по-настоящему стал, когда сердце свое без тайных помыслов открыл. Так что ж ты князь тем же ответить не смог? Испугался поди? – Прости, – хрипит Максим, тело ослабевает, и чувствует все это Серебряный, у самого руки в крови чужой запятнаны. Не отмыть ему их, вовек не отмыть. – Не довелося пожить нам вместе... Испугался. Но сейчас куда страшнее. Серебряный уж не знает, что делать, но позволить себе и слезу пролить не может. Хочет тоже просить прощения у Максима, ведь во сто раз он пред ним больше виноват, во сто раз не достоин... пусто внутри, пусто и глухо, не чувствуется на устах бледных вкуса опьяняющего победы. Слышится все тот же голос, якобы знакомый, слышанный давно где-то, слышится и далеко, и близко. Что, княже? Упустил пташку свою снова? Эка ты нерасторопный! Серебряный обнимает тело холодное, жжется на груди крестик медный. А в горле крик стынет, вслух невысказанный... – Эй, Никита Романыч, чего умолк-то? Али не то что-то сказал я тебе? – вырывает из омута голос Максима Скуратова. Серебряный с минуту моргает, не понимая, куда теперь занесло его наваждение, и только потом понимает, что возвратилось все к своему началу. Не было еще обряда, тем более не было битвы, не приходила подмога... И жив Максим, здоровехонек, рядом вновь стоит, но напуганный молчанием затянувшимся. – Любовь твоя братская дорога мне, знай это... – Нет, погоди, – Никита не узнает себя, словно осип от долгого крика или десятка ночей бессонных, словно постарел лет на двадцать. Так подкосило его увиденное, сломало в нем что-то, и теперь нужен срок, чтоб придти в себя обратно, – скажи-ка мне, Максим, честно только скажи. Действительно ли меня как брата родного любишь? Вспыхнувшие ярко щеки юношеские говорят наперед все, до того, как успевает Скуратов и рта открыть. Дивиться Серебряный, что раз в сумраке ночном так отчетливо румянец виден, то как при свете дня выглядел бы собеседник его. Видно, действительно не легко ему все укромные уголки сердца на обозрение показывать, пускай даже одному. – Конечно, а разве можно иначе, князь? – Максим вздыхает украдкой. Не расслышали ли его? Надеется, что нет, но только едва сдерживается, чтобы не отпрянуть хотя бы на шаг один, ведь крепкая рука сжимает его ладонь, стоит договорить до конца. – Да что с вами, Никита Романыч? – Со мной в порядке все, Максим, но пообещай мне кое-что, – Серебряный смотрит в ту сторону, откуда им должна быть подана команда к нападению, и говорит быстро, стараясь второпях ничего важного не запамятовать. – Во-первых, береги себя, зря голову не подставляй под вражьи сабли, ты нам всем живым нужен. А во-вторых... времени у нас сейчас мало осталось, так дай мне после все объяснить тебе толково, – напоследок, невзначай, погладил он пальцы в его хватке своей сжатые и потом только выпускает нехотя. Растерян пуще прежнего Максим. Кивает он. А следом – вот и знак виден. Пора, в бой пора. Дружный крик разбойников отвечает князю Серебряному. Закипела резня... *** Словно оберегая Максима от лишней опасности, ни на шаг не отходил от него Серебряный в битве разбушевавшейся, да только никто на излишнее внимание этому не уделял и заподозрить что-либо не мог, каждому свое дело нашлось, на каждого минимум по нехристю пришлось. Вот уже рассвет брезжит, яснеет небо с востока, вот Басманова заметил Никита Романыч, но не стал, как было то в видении лютом, окликать Максима и спрашивать что-то. Некогда. Сердце опять железной лапой схватило, вторая такая же в горло впилась, сжимаются крепче, и чует князь, что момент роковой близок, решающий будущее. Головой завертел, озираясь в поисках, откуда стрела проклятая прилететь должна, но никак не может вспомнить точно. Бойко бьется сердце. Что же поделать? Вновь больно. Максим обернулся, тоже чуя недоброе, но больше беспокоясь о князе, чем о себе самом, и в том, видно, ошибка главная заключалась. А из головы Никиты все не идут вон слова об упущенной сквозь пальцы птицы... Отошел он вместе с ним к реке, коня напоить. Серебряный слез с седла, да снизу вверх смотрит на Скуратова, а тот задумался словно о чем-то. О ком ли? Вот он. Кто-то будто берет аккуратно в ладони лицо Серебряного, шепчет успокаивающе, что успеется все теперь, и поворачивает прямо к вздрогнувшему камышу. Не от ветра то, притаился в них лучник. На беду себе знает Никита, что доскакать до врага, не обезглавить его раньше, а значит два выхода ему остается. От одного руки до сих пор жгутся чужой-родной кровью, до сих пор горло плачем скребет. Не вытерпит он вновь увидеть умирающего, сердце, поди, от одного раза износилось, повториться – так разорвется оно на части. – Максим! А ну наземь, живо! – не понял Максим сразу, чего от него требовали криком таким громогласным, опомнился лишь когда его из седла самолично выдернули, лицом к траве прижали. Выяснилось, что в самый раз поспел князь. Стрела летела уже, но благодаря ему вскользь плечо зацепила, не смертельно то. Слава Богу, не смертельно. – Жив ты, Максим? Все с тобой в порядке? Молчал Скуратов, моргая вместо ответа, которого от него ждали так, то ли от огня, плечо обжигающего, то ли от вида встревоженного Серебряного. Кровь рубаху пропитала, но рана несерьезная, должно быть, два-три дня и затягиваться помаленьку начнет, единственное – шрам на память остаться может. Разве страшно то? Главное, жив остался. Не придет матери известие печальное, не зальется она слезами по своему без срока почившему детищу, не обезумеет от горя. Не взвоет по-звериному Малюта, не станет заливать потерю великую, потерю наследника, с коим ни одна из дочерей не сравниться, кровью плененных татар. Теперь в долгу Максим у князя Никиты Романыча, так-то выходит. – Хорошо все, князь. Второй раз от смерти ты меня уберег, видимо, судьбе угодно, чтобы долг нас связывал, – оглянулся Максим в стороны, никто не спешит к ним, все битвой заняты, хотя уже ясно, кто врагов все дальше теснит, и кто отступает. – Не в долге и чести тут дело, Максим Григорьич, – Серебряный рядом с ним на траву присел, расстегивая одежду. Сейчас первым делом нужно глянуть полученное увечье, пусть не под сердце стрела каленая угодила, но могла повредить сильно левую руку. Подтверждая опасения, поморщился Максим от одного прикосновения. – Проклятие на мою голову, если спасал я тебя только потому что хотел, чтобы ты оказался моим должником. Друзьям не нужны обязательства такие, спас я тебя потому как сердце велело. – Дружба, говоришь... – и вновь печаль скрутила Максима, переломив красивые черты его мукой. Неужто здесь говорить об этом придется? Слышался Серебряному смешок за спиной, странное предупреждение. Елена твоя Богу служить будет, за тебя денно и нощно молиться. Скажи на милость, уж не сгинуть ли в одиночестве тебе захотелось? Не позволю я. – Не место это для беседы – поле ратное, – да видимо нужно так, – Серебряный проверил еще раз, прекратила ли кровь бежать, прижал к ней кусок рукава, стараясь лишней боли не причинять. – Максим, видел я по лицу твоему многое, общая то напасть у нас с тобой — оба мы ничего прятать в себе не можем, и любой, кто с вниманием к людским чувствам относится, только взглянет на нас и поймет все. Не научился ни ты, ни я скрывать в себе что-либо, – бледность тает на лице Скуратова, кровь опять к щекам приливает, горят они. Улыбается Никита слабо. – И к лучшему это. – Понять бы мне, о чем говоришь ты, князь, – шепнул Максим, отворачиваясь, дрожь в руках предательскую унять пытаясь. – А то не знаешь? Молчит Максим, а переждав, подумав о чем-то, кивает. – Знаю, кажется. Боюсь я, князь, ошибиться в знании своем, постоянно такое случается. А ежели ошибусь сейчас, то вовек прощения не отыщется мне, грешному, – Скуратов исподлобья смотрит на Серебряного, хотел он много чего добавить для объяснения, да воздух в легких кончился, видимо, слабоват он пока, чтоб всю ночь головы вражеские с плеч сносить. И вправду, в свои девятнадцать почти что ребенком выходит, как бы смешно не звучало. – Не ошибешься, – Серебряный медлит, проверяя, действительно ли не видят их. Хуже всего с его мыслями на глаза Басманову попасться, чует сердце княжеское, тот на короткой ноге с царем, а значит и со всеми приближенными. Донесет Малюте Скуратову, и все, уж палач царский миловать никого не станет. Но занят опричник. Максим в ожидании ответа приподнимается, опираясь на правый локоть, заглядывает в глаза чистые полюбившегося с первой встречи князя. И не знал же он в ту пору, что князь это! Серебряный тоже не знал, кто перед ним. Теперь обоим известно все. И наклоняется с поцелуем коротким Никита к душе ему открывшейся, да не в чело целует, в уста. Не полагается так по законам праведным, но сладко так, трепетно, потому молится князь, чтобы на него одного весь грех пал. – Не ошибешься, – повторяет Серебряный на ухо, а после голову раненого себе на колени укладывая, как то во в ведении было, – коли я не ошибся. – Ты ошибиться не можешь, Никита Романыч, – отзывается Максим Скуратов, тот, кто отрекся от веры в зверства отца и опричнины, и проваливается он в сон зыбкий, силы восстановить телу нужно. Серебряному думается о трех вещах, пока пальцы неощутимо перебирают волосы светлые. Первое – кто звал его, кто заставил в сердце свое поверить? Будто два голоса ему говорили, первый хрипл и стар, второй... уж не сама ли Елена Дмитриевна? Точно, как будто ее руки ласковые лицом к стрелку развернули, ее губы твердо сказали ему «не позволю». А про птицу, видимо, иной кто-то говорил... нет, начал Серебряный думать об этом, как голова каменной стала, разболелась. Нельзя значит. Ну, Бог с ним. Второе беспокойство – что дальше делать? Надо бы с повинной к царю Ивану Васильевичу идти, покаяться в том, что насильно увели, авось нынешней победой прощение заслужит. Но, уже третье, как с Максимом Скуратовым быть?.. Пальцы князя касаются мягко лба открытого, чуть во сне нахмуренного. Спрячет его где-нибудь, схоронит, ведь вроде кроме станичников никто его не запомнил, подоспевшие к ним в темноте не приглядывались к чужим лицам, а с рассветом вовсе не до того было. А разбойники ему уже люди свои, он у большинства атаманом признан, едва ли выдавать осмелятся. Что ж, пускай так и будет. А далее – как Господь рассудит, загадывать Серебряный не решился... *** Удалась затея. Его и разбойников отправили, как и значится в истории, на Жиздру, только вот не полегла там вся дружина, не умер и сам Серебряный. Были потери, но не убит он врагами, чудом выжить смог, видимо, было ради кого бороться, была надежда, что не все для Руси плохо, что есть у нее будущее. И вправду, было все это. В лице одного хотя бы бывшего опричника молодого, который пропавшим уже не первый год несмотря на все поиски значится. Не знал, правда, Максим Скуратов, что одним тем, что выжил, спас от гибели и Никиту, вернув этим долги все. Не понурив князь головы. Не ошибся.