Голос

Звук поворачивающегося в замке ключа. И голос: - Теперь здесь только мы вдвоем, Тецу. Куроко задрожал. Он всегда дрожал, когда в этом голосе появлялась легкая хрипотца, означающая, что его владелец начинает возбуждаться. И возбуждать. Раздался скрип металла о бетон пола: Аомине придвинул скамью к шкафчикам. - Так нам будет удобнее. Садись. Только сперва разденься. Этому голосу невозможно противиться. Он подавляет. Делает слабым. И руки сами потянулись к пряжке ремня. Пока Куроко раздевался, голос комментировал. Он любил это делать. - Какой же ты красивый. Твоя кожа белее и нежнее, чем у любой девчонки. Мне кажется, или ты снова похудел?.. Зачем, дурачок? Ты и так стройный. Когда ты уже начнешь есть больше? Я же вижу все твои ребра. И выпирающие ключицы… Хочу укусить их, и провести ладонями по ребрам, и пальцами проследить каждое. Я хочу тебя, Тецу. Теперь у Куроко задрожали и пальцы. Хорошо, что он почти разделся. Чем сильнее возбуждение, тем более сексуальным становился голос. И от его звуков можно было сойти с ума. Если только не сделать так… - Люблю, когда ты меня целуешь. Люблю твои губы, твой язык, твою напористость. Поцелуй давал пусть небольшое, но облегчение, возможность ненадолго прийти в себя и собраться с мыслями. Не дать себе сразу потонуть в слуховой эйфории. Пока еще можно было смотреть, а не только слушать. Пока еще можно было сохранять контроль. Но это ненадолго… - Теперь садись. Лицом ко мне. Обопрись спиной о шкафчики. Уже скоро. Когда он начинал говорить такими короткими фразами, это означало, что он тоже теряет контроль над собой и компенсирует это контролем над ним. Возбуждение росло, оно отражалось на лице, теле, и смотреть становилось все сложнее. - Мне нравится наблюдать за тем, как ты двигаешься. У тебя почти кошачья грация. Так плавно, так… Это страшно. Полностью терять над собой контроль всегда так страшно. Но голова кружилась от звуков его голоса, и теперь там только он – хриплый, тягучий, одновременно резкий и нежный. Голос растекался по жилам вместо крови, наполняя все тело возбуждением, и остановить это было невозможно. Это страшно… и это прекрасно. - Ну же, Тецу, не зажимайся. Опусти ноги по обе стороны от скамьи. Разведи их шире. Покажи мне себя. Красивый… Ты самый красивый. Как же я тебя хочу! Но здесь неподходящее место. Тебе придется сделать все самому. Давай, дотронься до себя. Я хочу увидеть, как ты будешь себя ласкать. Пока мне хватит и этого. Закрой глаза, просто чувствуй… Все. Больше некуда было отступать. Стоило Куроко закрыть глаза, и весь мир сузился до звуков этого голоса. Не осталось ничего другого: ни собственной воли, ни раздевалки, ни холода металла за спиной, ни ощущений – ничего, кроме удовольствия слышать его. - Да, Тецу, так. Сожми его ладонью. Сильнее. Двигай рукой. Да, так. Коснись большим пальцем головки. Надави слегка. Чувствуешь? Тебе нравится? Тебе хорошо? Куроко только застонал в ответ. Его тело горело от звуков голоса и дрожало все сильнее, а ощущения начали скапливаться в его члене. Напряжение. Боль. И удовольствие. Звякнувший о пол металл Куроко воспринял где-то на периферии. Аомине тоже разделся. И сел напротив, чтобы видеть, чтобы смотреть. Чтобы дрочить, глядя на него. - Мне хорошо. Мне достаточно просто смотреть на тебя. На то, как ты это делаешь. «А мне слышать…» - Еще, Тецу! Быстрее! Я скоро… «Не стони так! Это слишком… твой голос… а-а-ах!» - Когда… ты… так… стонешь, когда… кончаешь… я… А-а-а! Куроко слышал тяжелое дыхание. Свое – неважно, его – так же прекрасно, как и его голос. Шум крови в ушах – сильный, громкий, но для Куроко только звуки его голоса важнее всех. И есть только одна фраза, сказанная им, от которой он готов кончить сразу же без всяких прелюдий… - Я люблю тебя, Тецу.