Я хочу, чтобы ты был счастлив

      Творчество — один из сотни способов самовыражения, удобный способ выплеснуть все то, что скопилось в рассудке и душе. Когда Кирену хочется отдохнуть и расслабиться — он рисует. Его руки скользят в механических, отточенных движениях, нанося краску на холст слой за слоем, перекрывая старые цвета и насыщая холст новыми оттенками. Он старается выглядеть невозмутимым, но руки у него все равно дрожат. Палитра выскальзывает из пальцев, краска брызгает, оставляет грязные капли и подтеки на полу, и, если присмотреться, тут нет ни одного действительно яркого цвета, лишь оттенки черного, коричневого и алого. Кирен глубоко вдыхает, закрывает глаза и, откинув кисть в сторону, обнимает себя руками. Весь мир для него — размытое водой бурое пятно, темное и нелицеприятное, и каждый день оно растекается все сильнее. Он никому не говорит об этом, никому не раскрывает того, что на самом деле происходит в его рассудке. Он боится. Он не доверяет. Доверие — это слишком дорого для такого как он, это слишком наивно. По крайней мере он сам так решил.       — Попробуй еще раз, — широкие ладони скользят по угловатым плечам, по предплечьям и касаются судорожно сжатых пальцев. Голос Саймона низкий и охрипший, как у заболевающего. Проникновенный, пронизанный мягкой настойчивостью голос двенадцатого апостола расслабляет напряженные мышцы и смахивает незваную дрожь. Кирен выдыхает и приоткрывает глаза, он смотрит на испачканные краплаком и умброй пальцы, и вновь жмурится. Алый на его руках непозволительно сильно похож на кровь. Апостол, он совсем рядом, стоит за спиной, его дыхание касается шеи, тревожит мягкий пушок волос на затылке, его молочно-белые, слишком живые для полумертвого глаза смотрят не «на», а «сквозь», его глаза смотрят внутрь. Он прислоняется грудью к спине, обводит ладонями изгибы тела, цепляется за складки небрежной одежды. Его холодное дыхание касается ключицы, и Кирену кажется, что это фантомное ощущение слишком реально. Его пальцы в кармине и охре, липкие от краски. Кирен глубоко дышит и запрокидывает голову назад, на плечо того, кого не сможет назвать «чужим». Пальцы двенадцатого апостола почти прикасаются к шее, но он тут же мягко отводит руку в сторону и подталкивает в спину.       — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — у него голос святого, которому хочется верить. В его голосе улыбка и тепло, какие он не привык показывать на лице. Куртка Саймона соскальзывает с его широких плеч, он подхватывает ее за воротник и накидывает на приоткрытую створку шкафа. У него шаг хищника — обманчиво расслабленный и мягкий, паркетные доски устало стонут под его босыми стопами. Кирен не смотрит, он тянет пальцы к кисти и поднимает с пола палитру, которую оттирает небрежным, отвратительно резким жестом. Апостол избавляет свое нетленное тело от одежды. Он отводит руки за спину и, поведя плечами, скидывает с себя плотную ткань рубашки. Кирен меняет холст. Его взгляд прикован к грубой полоске старого шрама, рассекающего спину Саймона, в этом шраме больше истории, чем во множестве других. Щетина кисти окрашивается бежью, текучий росчерк по холсту слабый и робкий. Абрис нетленного тела в дрожащем свете слабых ламп выглядит живым, тусклое золото подкрашивает бледную, испещренную голубыми ветвями вен кожу. Иллюзия жизни, иллюзия тепла. Художники — самые искусные лжецы, каких вы только можете знать, им необязательно говорить для того, чтобы обмануть вас, и в следующий раз, когда вы будете обсуждать блеск чешуи на шее живописного дракона, творец будет наблюдать за вами с лукавой улыбкой на губах, вспоминая о том, что моделью крылатого змия была лошадь.       Саймон замирает в пол-оборота, слегка склоняется в сторону и чуть поворачивает голову к плечу, смотрит внимательно и выжидающе, в его кипельно-белых глазах лишь на мгновение проскальзывает напряжение. Кисть окрашивается в охру и сепию, выписывая грубые изгибы тела. Угольный и колькотар очерчивают рельеф расслабленных мышц, покатый выступ грудной мышцы и оттеняют диагонали косого пресса. Бледные губы Кирена подкрашиваются в оттенки землянисто-коричневого и алого, всякий раз, когда он облизывает кончик кисти заостряя его. На языке сладковатый, синтетический привкус краски. Придерживая холст за край, он выкрашивает фон широкой кистью в насыщенный ультрамарин плавно переходящий в черноту. Главное в работе творца – любить то, что он делает. Главное – уметь вкладывать в свое творение часть души, чтобы сделать его по-настоящему «живым». Белый и холодный как лед взгляд апостола теряется на фоне ударивших в голову чувств. Возвышенность, одухотворенность и расслабление. Кисть – как продолжение руки и каждое движение не случайно. Кирен в задумчивости кусает губы, впавший во вдохновленный транс, теперь он лишь изредка бросает взгляд в сторону стоящего на месте Саймона, лишь для того, чтобы скорректировать незначительные расхождения. Важно вкладывать в творение что-то свое, вписывать в него что-то от себя или же слегка изменять цвета, потому что лишь на занятиях академического рисунка вы должны максимально точно передать то, что видите перед глазами. Кирен не на занятиях, Кирен творит, пишет свою историю, рассказывает о том, о чем не привык говорить вслух.       Он меняет кисти, мажет их в краске, интуитивно соблюдая писаные правила, как например то, что нельзя лезть испачканной в темной краске кистью в банку со светлой краской. Он не думает — он делает. Палитра покрыта подсыхающей, цветастой коркой, и Кирен просто переворачивает ее другой стороной, не отвлекаясь. Он не обращает внимания на пристальный взгляд и легкую улыбку Монро, который рассматривает его, измазанные в пурпуре, губы. В какой-то момент Кирен замирает, откладывает инструменты в сторону и отступает на пару шагов назад. Обнявший себя руками и слегка склонивший голову к плечу, он рассматривает то, что смог сотворить в максимально короткие сроки. Саймон подходит к нему неслышно, становится за его спиной и, быстро перебирая руками, застегивает пуговицы и затягивает удавку галстука на шее, но в какой-то момент руки его замирают. Кирен сильнее сдавливает пальцами предплечья и низко опускает голову, затылком чувствуя мрачный взгляд двенадцатого апостола. Апостола, который теперь понимает куда больше, чем до этого. Он пытается прикоснуться к спине Уолкера, но тот прогибается, уходя от его прикосновения и отступает в сторону, задумчиво покусывая кожу на подушечке большого пальца. Он выглядит почти виноватым, только лишь смутное, неуловимое и незнакомое выражение его скрытых в тени глаз выдает то, что он не чувствует себя виноватым. Когда-то Кирен сказал: «Мне нужно время», и апостол был с ним согласен. Время, оно нужно всем.       Монро молчит, слова ему не нужны. Он подступается ближе и проводит ладонью над картиной, но не прикасается к ней, чтобы не смазать еще не высохшую краску. Перед его глазами: протекции двух людей, наложенные друг на друга. Перед его взглядом: ложь творца, слишком очевидная и чрезмерно грубая. Его лицо все так же беспристрастно, но в глазах застыло выражение смутной, навязанной боли. Он погружает пальцы в открытую банку, окрашивая их в темно-красную, как венозная кровь, сангину. Он задумчиво растирает густую массу между пальцев и, бросив мрачный взгляд на картину и надрывно вздохнув, вытягивает руку, без колебаний медленно скользя пальцами по диагонали, перечеркивая изображенное лицо алой полосой. Отерев руку о тряпку, он не смотря разворачивается и, сняв свою куртку с дверцы шкафа, медленно следует к выходу, сегодня ему тут больше нечего делать.       — И ты ничего не скажешь? — голос Уолкера заставляет Монро остановиться и слегка повернуться, чтобы уловить его угловатый силуэт в дальнем углу комнаты. Неужели он не привык к тому, что кто-то предпочитает уходить молча? Неужели думает, что апостол повысит голос? Неужели думает, что он ничего не понимает? Губы Саймона трогает мягкая улыбка, молочно-белые глаза, полускрытые под тонкими бледными веками, выражают мнимое понимание и терпимость. Кирен мелко дрожит под этим участливым и внимательным взглядом.       — Я же говорил: я хочу, чтобы ты был счастлив, — Саймон пожимает плечами, и скашивает глаза в сторону холста, морщится, изучая изгибы линий и пятна мазков, — если это делает тебя счастливым, то я не буду возражать, — согласие и смирение в его голосе фальшивы и ненатуральны, его лицо — восковая маска, его улыбающийся рот — рваная рана. Где-то там, под густым слоем сангины, сокрыто изрытое шрамами лицо Рика.       Кирен сильнее обнимает себя и, опершись спиной о стену, съезжает на пол. Саймон смотрит на него почти нежно, почти сочувственно. Придерживая дверь за ручку, он чуть приоткрывает ее и, прежде чем выйти, вновь задерживается и не поворачивая головы говорит:       — И чтобы быть по-настоящему счастливым, тебе когда-нибудь придется оставить свое прошлое.