Вариации Гольдберга

Часть первая: Бах, Тьерсен и Арабеска №1

Он едва может расслышать слабое звучание Вариаций Гольдберга где-то вдалеке. Уилл зажмуривает глаза, ещё сильнее сжимает в руках дорогие простыни цвета запекшейся крови и старается не гадать, что именно Ганнибал заберет у него в следующую очередь. Ганнибал играет Баха лишь тогда, когда зол, и он играет Гольдберга лишь тогда, когда планирует сделать что-то новое и ужасное. «Может быть, это не связано со мной», — надеется Уилл. Может быть, на этот раз Вариации посвящены кому-то ещё. У него осталось не так много того, что ещё может забрать Ганнибал. *** В течение следующих двух дней Ганнибал играет Канон Пахельбеля, и Уилл чуть ли не плачет от облегчения: все-таки Вариации Гольдберга предназначались не ему. Пахельбель — это мир и покой, Ганнибал приносит Уилла из его спальни и помогает ему устроиться за обеденным столом, и вместо обычных остывших остатков ужина на пластиковых подносах кормит его блюдами, названия которых Уилл не может произнести. Он игнорирует голос в своей голове, который интересуется, кого же он ест сегодня. В прошлый раз, когда Уилл имел неосторожность задать этот бестактный вопрос, Ганнибал играл и играл Вариации на своем пианино до тех пор, пока не ампутировал Уиллу левую руку в качестве возмездия. Уилл быстро достигает совершенства по части игнорирования голосов в своей голове, и теперь он сидит тихо, пока Ганнибал не обратится к нему, выдает фальшивые улыбки по мере надобности и заучивает, в чем для него заключается различие между днями, когда Ганнибал играет сам и когда он просто ставит записи. Уилл запоминает: когда Ганнибал делает наброски, слушая оперу — это всегда хороший знак, и всегда плохой, если он сам играет Вариации Гольдберга на пианино. *** Какое-то время он лежит под пологом на огромной черной кровати, принадлежащей Ганнибалу, и из-за обезболивающего пребывает в состоянии, похожем на наркотическое опьянение. Комната окрашена в цвета засыхающей крови, и Уилл думает, что это, должно быть, и есть Ад — тогда карие глаза Ганнибала искажаются, превращаясь в сверкающий красным взгляд самого Дьявола. Уилл думает, что он, должно быть, умер, и все это — его наказание за неизвестные грехи. Но это не так, потому что однажды вызванный анальгетиками туман в голове рассеивается, и Уилл с ужасом осознает: это не сон, не игры больного разума. Ганнибал действительно Чесапикский Потрошитель, а Уилл лежит на простынях из египетского хлопка, будучи абсолютно беспомощным. Ганнибал ампутировал ему ноги и сказал, что это было необходимо: наконец-то осознав, кто является Потрошителем, Уилл пытался скрыться и попал под машину. Ганнибал был так любезен, что даже показал ему видеозапись с камеры наружного наблюдения, установленной над входной дверью, и позволил Уиллу проследить за собой: вот он выбегает на улицу, вот его швыряет на асфальт, вот Ганнибал подбегает к его распростертому на дороге телу, пока неопознанная серебристая Хонда скрывается с места преступления. Ганнибал показывает ему это снова и снова, пока Уилл не начинает тихо умолять его прекратить всё это. Уилл — не хирург, и, исходя из одной лишь нечеткой видеозаписи, он не может сказать, насколько тяжко был ранен, но он уверен: совсем необязательно было ампутировать обе его ноги ниже колен. Уиллу вовсе не обязательно быть эмпатом и проникать в разум Ганнибала, что понять: он сделал это, чтобы лишить Уилла возможности сбежать. Это не Ад. Это просто жизнь во власти одного из его чудовищ. *** Даже когда Ганнибал оставляет Уилла одного в доме, уходя на работу, Уилл не одинок в полном смысле этого слова. Когда Ганнибал оставляет Уилла одного, он кладет его на кровать, укутывает в одеяло, будто маленького ребенка. Пребывая в благодушном настроении, Ганнибал может оставить Уиллу книгу, или распахнуть наглухо закрытые занавески в темном коридоре, чтобы Уилл мог полюбоваться солнечным светом в хорошую погоду, или дать ему блокнот и ручку, чтобы он мог чем-то развлечь себя. Будучи в отвратительном настроении, в настроении для Баха, он выключает весь свет в доме, оставляя Уилла в полной темноте и лишь с его собственным разумом в качестве компании. У Ганнибала установлена превосходная охранная система последней модели, которая срабатывает, если дверь или окно, ведущие наружу, будут приоткрыты хотя бы на долю дюйма. В доме нет ни телефонов, ни компьютеров, которыми Уилл мог бы воспользоваться. Ганнибал не обзавелся стационарным телефоном, а свои личные мобильный и компьютер он запирает в кабинете, когда они ему не нужны. Даже зная, что Уилл не сможет выбраться из спальни без чьей-либо помощи, Ганнибал тщательно перекрывает ему каждый путь к побегу. *** В ночь, когда Ганнибал впервые забирает его из комнаты, он методично снимает с Уилла светло-зеленую больничную сорочку и одевает его в клетчатую рубашку и бежевый свитер — они были на Уилле в тот день, когда он пытался рассказать Ганнибалу обо всем, что знает. Его брюки, разумеется, перешили в шорты, и теперь они заканчиваются чуть выше белоснежных повязок на обрубках, которые раньше были его коленями. Поначалу Уилл смущается из-за интимности самого факта — его раздевает и одевает другой человек, — но Ганнибал не говорит ни слова, выражение его лица остается бесстрастным и нечитаемым. И Уилл быстро обнаруживает, что намного проще лежать безвольно, словно ростовая кукла, и позволить своему разуму отключиться. Уилл ещё не знает тех тонкостей, которые сейчас именует «Правилами Обеденного Стола», и потому он смотрит на свою тарелку, полную серо-розовых отбивных под слишком ярким красным соусом, и с силой вонзает в них вилку, игнорируя предупреждающий взгляд сидящего во главе стола Ганнибала. — И кто же сегодня на ужин? — громче, чем намеревался, бормочет Уилл. Ганнибал сжимает вилку так, что костяшки его пальцев белеют. — Не стоит глумиться над приготовленными мною блюдами, Уилл. Я лишь пытаюсь проявить по отношению к тебе хоть чуточку вежливости. — Вежливости? Вежливости? Я почему-то уверен, что в понятие вежливости не входит удержание человека в заложниках и ампутация обеих его ног. — Наоборот, Уилл, я не обязан сохранять тебе жизнь, но оставил тебя в живых, и это — вежливость. Ты сам сказал: я Чесапикский Потрошитель. Я могу убить тебя, когда пожелаю, но я этого не делаю. Не путай мою учтивость с милосердием. — Это не сойдет тебе с рук, ты же понимаешь. Уверен, они уже ищут меня… — Кто ищет тебя, Уилл? Единственными свидетелями произошедшего с тобой несчастного случая были я, ты и водитель той машины. И мне кажется, что водитель не слишком охотно признается в том, что сбил человека и скрылся. — Алана и Джек… — Сколько ты пробыл здесь, Уилл? — Максимум две недели, пожалуй. — Неверно. Ты был здесь на протяжении месяца, хотя большую его часть находился без сознания. Весьма неблагоразумно с твоей стороны было ехать ко мне, не предупредив никого о своих планах. Ты же работал в полиции и, думаю, знаешь о том, что по истечению сорока восьми часов дело о пропаже человека признается нераскрытым. Для остального мира ты мертв, Уилл. Новый вид ужаса — ледяной и разрушающий — оседает у Уилла в животе. Ему слишком легко представить одетого в один из своих изящных черных костюмов Ганнибала, который изображает беспокойство для Джека, или тихо успокаивает Алану с помощью ободряющей лжи. — Ты никогда не выйдешь за пределы этого дома. Это понятно? Уилл на секунду прикрывает глаза и надеется, что по выражению его лица не видно, насколько он скован страхом. — Ты будешь отвечать, лишь когда я обращаюсь к тебе, Уилл. А сейчас ты будешь слушать меня. Он не отвечает. Ганнибал пренебрежительно относит его наверх и бросает на кровати, оставляя лежать в непроглядной темноте, а сам убирает со стола их окончательно испорченный ужин и затем играет Вариации на протяжении целых двух часов. Следующим утром Уилл просыпается с чистой белой повязкой на том месте, где раньше были его мизинец и указательный палец левой руки. С тех пор Уилл изо всех сил старается прислушиваться к Ганнибалу. *** Однажды воскресным утром Уилл просыпается от запаха свежеиспеченного хлеба и под звуки записи Арабески №1 Дебюсси. Облегчение заполняет собой все его существо. Арабеска №1 — это хорошо, она означает, что Ганнибал будет вежлив сегодня, не станет угрожать Уиллу тем, что отнимет и его руки тоже, пока тот будет в полном сознании. Арабеска №1 означает, что Ганнибал накормит его свежей едой, а не остатками и, по крайней мере, расщедрится на наркоз, если решит ампутировать Уиллу ещё что-нибудь. Ганнибал с улыбкой открывает дверь спальни, позволяет солнечному свету из коридоров проникнуть в комнату, держит в руках поднос со свежим хлебом и горячим кофе. И всего на одно мгновение Уилл позволяет себе забыть обо всем, что он потерял, и притвориться, будто Ганнибал все ещё его друг, все ещё пытается защитить его и помочь ему. Это намного проще, чем смотреть на чудовище, прячущееся за взглядом красно-карих глаз. *** Ганнибал слушает что-то новое на своем проигрывателе, и Уилл, пробудившись от своего полуденного сна, доходит до крайней степени беспокойства, пытаясь расслышать мелодию сквозь закрытые двери спальни. Это фортепиано, нечто мягкое, классическое, горькое, отличающееся от гнева, который Уилл привык слышать между нотами Баха, и радости, заключенной в Пахельбеле. — Рад видеть вас, доктор Блум, — говорит Ганнибал, открывая дверь под аккомпанемент позвякивающего сигнала системы безопасности. Уилл чувствует, как учащается его пульс. Алана здесь, Алана в доме Ганнибала. Она может его спасти. — Спасибо, что пригласили меня, доктор Лектер. Боже, для Уилла её голос звучит лучше, чем Лунная Соната Бетховена. — Как и всегда — не за что… Больше Уилл не слышит их разговор, только стук каблуков Аланы по полу, когда Ганнибал ведет её в столовую, но уже этого достаточно, чтобы разжечь в нем надежду. Он наловчился безопасно скатываться с кровати и тихо спускаться по лестницам, но он не умеет открывать двери бесшумно — так, чтобы не привлечь внимания Ганнибала. Да и что он может сказать Алане? Узнает ли она его вообще, больного и изможденного, потерявшего обе ноги, левую руку практически до плеча и мизинец на правой? По крайней мере, Ганнибал бреет его и стрижет ему волосы, но прошло уже четыре месяца с тех пор, как Уилл в последний раз выходил из дома, и за это время он стал худым и бледным. Даже если Алана узнает его, что она сможет сделать? Ганнибал убьет её, возможно, убьет и Уилла тоже. Вся та надежда, которую он ощущал секунду назад, исчезает. Выходит, это новая форма пытки — дразнить Уилла возможностью обрести свободу и старую жизнь. Убедиться в том, что он понимает, насколько основательно застрял здесь, в этой тюрьме. Позже Уилл узнает, что та композиция — это Comptine D'Un Autre Été: L'Après-midi Тьерсена, и что Ганнибал слушает её, когда хочет ранить не его тело, но душу. *** И все же есть маленькие милости: Ганнибал в одиночестве спит в комнате, которая раньше была гостевой спальней, и не выказывает никакой заинтересованности в сексе. Когда Ганнибал находится в хорошем расположении духа, Уилл на время забывает о том, что тот — чудовище, и ведет себя так, будто и в самом деле является объектом искренней заботы. Когда Ганнибал особенно сердит, Уилл позволяет своему разуму покинуть тело, оставаясь всего лишь громадной куклой. Доходит до того, что в темные часы Баха и Тьерсена Уилл просто напоминает себе о том, что, когда он позволяет в очередной раз забрать часть своего тела, он, тем самым, удерживает Ганнибала от того, чтобы забрать эту часть тела у кого-то ещё. Это позволяет ему отвлечься, раствориться в мыслях, не обращать внимания на страх и ужас, в которые Ганнибал превратил его жизнь. *** Спустя полгода после пропажи Уилла Джек Кроуфорд находит его руку и мобильный телефон в той же обсерватории, в которой он нашел руку Мириам Ласс. Мобильный звонит, но там всё то же сообщение, что и в случае с Мириам: лишь записанный на пленку голос Уилла, мольбы о помощи, которая не пришла вовремя. Потрошитель забрал его.

Часть вторая: Фауст

Ганнибал становится беспокойным, и на протяжении двух дней он меняет Баха на Тьерсена, на Моцарта или на Дворжака, ничего не дослушивая до конца. Он спускает Уилла в столовую только чтобы тут же унести его обратно в кровать. Он устраивает его на кушетке в своем кабинете и в полной тишине рассматривает каждую часть тела Уилла, пострадавшую от ампутаций. Это заставляет Уилла цепенеть. Ганнибал Лектер никогда не был нестабильным, никогда не был сомневающимся, никогда не был взволнованным, но когда он в пятый раз перестает играть Comptine D'Un Autre Été: L'Après-midi, чтобы переключиться на Лакримозу, Уилл начинает гадать: верно ли он оценил Ганнибала и не достиг ли доктор предела своей выдержки. *** Воскресенье проходит тихо — ни клавира, ни пианино, ни Гленна Гульда из динамиков, чтобы рассказать Уиллу, какой день ждет его впереди. Ганнибал заходит в его комнату только для того, чтобы поставить ему капельницу с неизвестным лекарством. Жестокость гнева Ганнибала чуть ли не предпочтительнее, чем это внезапное огорчение. Потому что Уилл может оценить его гнев, может гадать, что именно Ганнибал собирается забрать у него на этот раз, и, по крайней мере, он может судить о настроении Ганнибала по той музыке, что раньше наполняла дом. Но вот тишина пугает его в той же степени, что и перемены в чужом настроении. *** Уилл просыпается в полной темноте, и фантомная боль пульсирует в том месте, где раньше была его правая рука. Он старается подавить панику, мысленно прокручивает начальные аккорды Вариаций Гольдберга и пытается оценить обстановку. Где бы он не находился, здесь тесно и царит кромешная тьма. Уилл лежит на спине, на том, что на ощупь напоминает дрянного качества подстилку, так что, возможно, это какой-то шкаф. Можно расслышать приглушенные шаги и два голоса чуть в отдалении. Выходит, он где-то недалеко от людей, а не похоронен заживо или что-то в этом духе. И Ганнибал определенно ампутировал его руку чуть меньше, чем день назад — судя по ощущениям и по повязке, бережно обернутой вокруг его торса под больничной сорочкой, в которую Ганнибал всегда одевает Уилла после очередной операции. Так что где бы он ни был, он не так уж далеко от дома Ганнибала. Что-то есть у Уилла на лице, что-то закрывает его рот и нос, маскируя кляп, которым Ганнибал заткнул ему рот; когда Уилл задевает подбородком плечо, это ощущается как бумагообразная ткань — хирургическая маска, значит. — …Мне очень жаль, что пришлось причинить неудобства, доктор Лектер, правда. Но обращение к нераскрытым делам, однако, требует от нас выполнения всех необходимых процедур. Это голос Джека, и Уилл никогда не думал, что будет чуть ли не рыдать от его звучания, но вот, пожалуйста. — Я понимаю. Я был одним из тех, кого видели рядом с Уиллом, и у меня нет свидетелей, чтобы подтвердить своё алиби. Мы с вами знакомы лично, так что вы знаете, что я бы никогда не причинил Уиллу вреда. Но перед незрячими глазами закона я — идеальный подозреваемый, так что вы правильно поступаете, проводя обыск моего имущества. Ганнибал разговаривает с Джеком, так что это должен быть офис Ганнибала, и… в нем проводили обыск? Они ищут его? Не поэтому ли Ганнибал вел себя так странно — всё из-за того, что они снова разыскивают Уилла? — Грэм был хорошим человеком, понимаете? Заслуживал до черта больше, чем долбанный значок в Квонтико и благотворительный фонд ASPCA. А мы не можем даже найти его треклятое тело, чтобы похоронить. — Лучший способ, каким мы можем почтить память Уилла теперь — это поймать Потрошителя. Так не позволим же жертве Уилла остаться напрасной. Они думают, что он погиб. Они думают, что Чесапикский Потрошитель убил его. Неужели Ганнибал оставил какую-либо ампутированную у Уилла конечность в той же самой обсерватории, в которой нашли руку Мириам Ласс? Они не знают — Уилл прямо здесь, спрятан в каком-то шкафу в офисе Ганнибала, прямо здесь, на расстоянии нескольких шагов от Джека, так близко, что если бы Уилл сумел вытащить кляп изо рта и закричать, Джек бы его услышал. Но и на этот раз Уилл может лишь слушать, запертый в ловушке, будто пришпиленный к выставочному столу мотылек, лишенный всяких средств борьбы, погибший для всех, кроме Ганнибала. *** — Благодарю за хорошее поведение, — мягко говорит Ганнибал, открывая шкаф для пальто, стоящий у него в офисе, и поднимая Уилла с пола. — Я боялся, что ты попытаешься что-нибудь учинить, — он устраивает Уилла на стоящем в углу инвалидном кресле, по пояс накрывает его голубым больничным одеялом (Уилл узнает его, оно было частью маскировки). — Теперь нет смысла сопротивляться. Больше никто за тобой не придет. Уилл чувствует, что вот-вот заплачет, и закрывает глаза, когда Ганнибал осторожно вводит ему под кожу иглу и делает инъекцию обезболивающего. *** Музыка возвращается, но не Ганнибал исполняет её; это лишь Гленн Гульд на виниловых пластинках или опера в динамиках. Это не в силах унять постоянный ужас, в котором тонет Уилл. Теперь он не в состоянии самостоятельно есть, или сесть, или даже передвигаться по дому, отныне он зависим от Ганнибала во всем. Темная часть разума Уилла, та часть, которую он так сильно пытается игнорировать, гадает: оставит ли Ганнибал его в таком состоянии, или же он планирует что-то более грандиозное? — У тебя есть ко мне какие-то чувства, Уилл? — тихо спрашивает Ганнибал. Он поднимает взгляд от наброска на своём столе и смотрит туда, где он устроил Уилла — на кушетку, стоящую в залитом солнцем кабинете. — Нет. Нет смысла лгать. Ночами Уилл теперь мечтает о смерти, подумывает о том, чтобы разозлить Ганнибала, довести до белого каления. Вот только Уилл не уверен, что Ганнибал убьет его. Тот медленно выдыхает и берет другой карандаш. — А были хоть когда-нибудь? — Нет… возможно. Наверное, я мог бы что-то почувствовать спустя какое-то время. Ну и если бы ты, знаешь ли, не убивал людей. — Ты до сих пор не считаешь меня интересным? — Я считаю, что ты болен и сломлен. — Я мог бы заставить тебя полюбить меня, — говорит Ганнибал, будто раздумывая. — И ты никогда не ведал бы других чувств. — Но ты этого не сделал. — Твой разум — вот что ценно для меня, Уилл. Я боялся, что если я лишу тебя этой автономии, ты утратишь и без того слабый контроль над своим разумом, и в тебе не останется ничего значимого для меня. — Не останется ничего значимого… для тебя, — бесстрастно повторяет Уилл. — Да. Уилл незаметно расслабляется, наваливаясь на кушетку. Что же, выходит, такова его жизнь. Он будто умирающий мотылек с пригвожденными к коробку крыльями, он — всего лишь ещё один любопытный экземпляр, который Ганнибал жаждет изучить на досуге. — Если я притворюсь, что люблю тебя, ты будешь хоть иногда выносить меня на улицу? Ганнибал вновь смотрит на него, отрываясь от рисования. — Это не равнозначные вещи, Уилл. — Ты хочешь, чтобы кто-то любил тебя. Ты хочешь, чтобы я считал тебя интересным. Ты точно хочешь, чтобы у меня были к тебе какие-то чувства — ты хотел, чтобы мы оба были приемными отцами Абигейл. — Получается, ты будешь вести себя так, будто я тебе небезразличен, если я время от времени буду брать тебя на улицу. Голос Ганнибала звучит не сердито, и это хорошо, даже отлично. Никаких Вариаций, просто Фауст играет на фоне. — Дважды в неделю, — у Уилла больше нет того, чем он мог бы торговаться, и Ганнибал должен знать это, должен, но выражение его лица по-прежнему остается нечитаемым, он по-прежнему идеально владеет собой, когда пересекает комнату, чтобы ласково провести большим пальцем по лицу Уилла, вдоль линии его челюсти. Уилл прикусывает щеку до крови, стараясь не вздрогнуть. — Хорошо, — в тоне Ганнибала есть нечто странное, но Уилл не обращает на это внимания. Если он постарается, то научится игнорировать что угодно. В конце концов, он может научиться даже изображать любовь по отношению к красноглазому чудовищу.

Часть третья: Канон в ре мажор

— У них есть догадки по поводу того, когда он очнется? — Джек практически падает на софу, стоящую напротив больничной кровати Уилла, и потирает переносицу. Алана сжимает губы в тонкую линию и качает головой. — Они хотя бы знают, что именно с ним не так? Она снова качает головой. — Правое полушарие его мозга воспалено, и у него высокая температура. Вот и всё. — Дерьмо. Джек возится с таблеткой Алка-Зельцера и бутылкой воды. Алана вновь обхватывает липкие руки Уилла своими руками. Уилл продолжает спать. Где-то вдалеке, на расстоянии в один этаж и пять больничных палат, в комнате для музыкальной терапии, расположенной в психиатрическом крыле, доктор Ганнибал Лектер играет Вариации Гольдберга на старом пыльном пианино. Он размышляет, дискутирует сам с собой, прокладывает себе путь через арии с помощью образа Уилла Грэма — помещенного в рамку, будто мертвое насекомое, лишенного конечностей, беспомощного. Этот образ танцует перед его закрытыми глазами, словно тень, высвеченная солнцем на зависшей в воздухе пыли.