Ангел-хранитель

      Они поняли…       И что, приняли её сумасшедшую идею? Вот так, — сразу? Она не могла поверить. Да нет, им просто нравится чесать с ней языком! Но, похоже, Питер был настроен серьёзно. Решено было какое-то время не обнародовать это судьбоносное решение, пока не будут оговорены и продуманы все детали; в дело посвятили только Филиппу и Фрэн.       На ближайшую неделю актёров отправили на репетиции и тренировки, и началась предварительная разработка стратегии съёмок тех сцен, где появление Мастера, Иешуа и Пилата на экране будет полностью или частично совпадать. Наконец решено было в первую очередь, насколько это будет возможно, отснять материал с Мастером, потом с Иешуа, и только после этого — с Пилатом. Энди согласился с Питером, что это технически будет осуществить «проще и быстрее» (как будто эти слова есть в лексиконе Питера!) Во-первых, Иешуа такой же физически измождённый и с неясно выраженным характером, как и Мастер, поэтому не нужно будет прибегать к специальным диетам, да и дополнительного настроя во время репетиций понадобится намного меньше. Во-вторых, загадкой всего романа остаётся Пилат. Поэтому к его изображению нужно подойти в завершении.       Пауза в съёмках не всеми была воспринята однозначно, но в целом в этом не увидели ничего подозрительного. В кулуарах судачили, что мегарежиссёр давно что-то не издевался над сценарием, — пора бы уже, по доброй традиции, заново переснимать то, что было сделано набело, и прочее.       Наконец, всё утрясли, и можно было продолжать съёмки.       * * *       Утро нового дня началось для неё раньше обычного. Если сказать точно, только-только начало светать. Но сегодня Питер собирался сделать явью тайну грядущих перемен, и её просто трясло от нетерпения.       Выйдя из трейлера и свернув за угол, она с лёгким удивлением увидела вдалеке знакомую высокую фигуру.       Он шёл навстречу, но, едва заметив её, остановился. Она продолжала идти, а он смотрел, стоя в своей излюбленной манере — слегка опустив голову и скрестив на груди руки. По мере приближения она замедляла шаг. Знает! Уже знает… Почему-то захотелось свернуть за ближайший фургон. Мало ли что. Задушит в объятиях, или… Да, судя по взгляду, просто задушит.       Она попыталась улыбнуться как можно храбрее:       — Хочешь пожелать мне доброго утра?       — Ты куда? — простой вопрос прозвучал очень тихо и как-то торжественно.       — В павильон…       — А я шёл к тебе.       — Да? А я — вот… — Она не знала, что ещё сказать, и замерла в ожидании, но он только стоял и смотрел на неё с непонятным выражением. От затянувшейся паузы она ещё больше занервничала. Кстати вспомнилось: «Чем больше актёр — тем больше у него пауза». Но расслабиться не помогло.       — Я думал — мы друзья.       Опять эта дурацкая ситуация, когда она не может понять, шутит он или нет! «Ладно, держись… Брестская крепость не сдаётся!»       — Не знал, что тебе хочется моей смерти.       Что за патетика, силы небесные! Но в глазах всё-таки притаилась смешинка. И она, поколебавшись, приняла вызов:       — Боишься, что тебя похоронят на неосвящённой земле? Знаешь, в Средневековье лицедеев не отпевали и не хоронили на кладбище.       — Что ж так?..       Кажется, ей удалось слегка сбить его с толку.       — Считалось, что у них нет души. Они продали её дьяволу за дешёвый соблазн властвовать над чувствами невежественной толпы.       — Я понял… — Он не перестал улыбаться глазами и двинулся ей навстречу. — А ты не забыла, что у нас здесь всё не так, как представляется? Может быть, душа бедного лицедея на самом деле очень велика, — настолько, что не видно её границ? Потому и кажется, что её нет?       Он продолжал надвигаться, и она невольно сделала шаг назад.       — И когда эта душа раскрывается и подступает совсем близко, окружает со всех сторон…       Его лицо было совсем рядом, он склонился над ней. И внезапно отпрянул и выпрямился во весь свой рост.       — …оказывается, надо беречь силы, потому что впереди ещё две невероятно тяжёлых, просто сумасшедших роли!       Чёрт! Правильно делали, что не хоронили! С досады она рванулась вперёд, слегка задев его плечом. Напоследок бросила, не оборачиваясь:       — Между прочим, Альбер Камю не мог участвовать в чемпионате мира. Он в юности получил травму ноги и был только юниором*.       — Я знаю. — Ей показалось, что вслед полетел беззвучный смех.       * * *       Новость о том, что главный герой будет, что называется, «един в трёх лицах», одновременно удивила и не удивила. К творческим выходкам Питера все давно привыкли, но на этот раз сумасшествие посетило вовсе не его, он лишь поддержал революционную идею «этой конченой русской».       Зато «группа поддержки» из-за океана восприняла её «рацпредложение» гению мировой режиссуры как должное. Артём даже посетовал, что слишком поздно её пробило на реформу кинематографа. Да и не реформа это вовсе — такое, дескать, случается сплошь и рядом.       — Значит, новое — как всегда, хорошо забытое…?       — Ты о чём?       — Ну, фильм был такой, давным-давно, с Ильинским. «Эти разные-разные лица» назывался. Я-то ещё не родился тогда, а ты вот, старушка, уже, наверно, могла его видеть… А ну, положь баретку на место! Я так понимаю, ты своего кумира до конца жизни ролями обеспечила. Он тебе теперь кругом обязан, — и как честный человек, и как нечестный…       — Тёмка! Сво-олочь… И за что только я на тебя своё время драгоценное трачу?!       — За то, голуба моя, что мы с тобой — одной крови. А поскольку я на правах, можно сказать, почти что родственника несу за тебя ответственность, ты сперва должна его со мной познакомить, а уж потом…       * * *       Брошюра теперь писалась удивительно легко, можно сказать, сама. Вероятно, этому в немалой степени помогали впечатления от съёмок и бесед.       Она сидела в уголке дивана и читала с экрана переписку Булгакова, когда раздался стук в дверь. Кого-то несёт, на ночь глядя… А-а! Кто бы ни был… Нимало не заботясь о том, поймут ли её, она ответила по-русски:       «Дверь отперта. Переступи порог»**.       Чуть помедлив, он вошёл.       — Я так понимаю, это было приглашение?       Она повторила, — теперь уже для него:       «The door is open. Step across the threshold.       Before each path my house stands agape»***.       — Чьи это стихи?       — Ещё одного Мастера, — она ответила с улыбкой Маргариты, и её настроение передалось ему.       — Похоже, у меня есть конкурент.       Проигнорировав откидные кресла, он уселся в другой угол дивана. Не спрашивая разрешения, шутливо отобрал у неё из рук чашку.       — Расскажи.       Она покорно встала взять себе другую, взамен конфискованной, и заодно вскипятить чайник.       Максимилиана Волошина — «Киммерийского затворника» — она открыла для себя довольно поздно. Вернее, думала, что поздно, но, оказалось, вовремя: открыв, получила в придачу целый мир, расписанный прозрачной акварелью, выложенный цветной коктебельской галькой и увенчанный гребнем Карадага. Этот человек обладал удивительным даром — обнаруживать таланты во всех, с кем доводилось сталкиваться по жизни.       — Представляешь, он из обычной учительницы, внешне не очень примечательной и болезненной женщины создал мистическую поэтессу! Он заставил её почувствовать себя, — нет, СТАТЬ — красавицей, потому что дал ей возможность поверить в свои творческие силы. Взрослые, уверенные в себе мужчины влюблялись в неё, не видя!       Она рассказала ему романтическую и грустную историю Черубины де Габриак.       — Помогать людям находить собственные таланты для Волошина было смыслом жизни. Кто-то другой, наверно, не стал бы на это тратить столько времени, занялся бы собой. А он создал целый мир на краю земли, чтобы сюда приезжали те, кто находился в поисках себя. Он первым заметил талант поэтов Осипа Мандельштама и Марины Цветаевой… Его дом в Коктебеле принял в свои стены множество гостей и постояльцев. Писатели, художники и учёные приезжали туда работать над собой.       Она повернула к нему экран ноутбука:       — Вот его портрет. Правда, похож на античного Пана?       Он задумчиво изучал рисунок:       — На Питера похож…       И правда! Как же она сразу не увидела сходства? И не только внешнего.       — Да, Питеру тоже удаётся «сказку сделать былью». Он стольким талантливым людям помог выйти в большой мир…       — Если бы не он, я бы так и сидел на сериалах…       — Не ропщи! Сериал сериалу рознь. Когда-то у нас в Союзе сняли один сериал о последних днях войны. Так во время показа улицы вымирали, и преступность снижалась. Ничего лучшего с тех пор не случилось.       — Кажется, я знаю, о чём ты говоришь. Это о разведчиках…       — Именно. И твои разведчики не менее запоминающиеся.       — А этот твой Волошин дожил до революции?       — Дожил и пережил, что удивительно, потому что помогал и белым, и красным.       Его глаза в полумраке казались почему-то очень светлыми.       — Ты хочешь сказать, что он был кем-то вроде двойного агента?       Она рассмеялась.       — Нет, он просто считал, что единственная и не очень длинная человеческая жизнь — слишком высокая плата за властные амбиции. Когда в Крыму были белые, он прятал красных комиссаров, а когда красные стали наступать, прятал белых офицеров. В общем, спасал их друг от друга. Никто такого больше не делал. Кстати, о его, мягко говоря, странной позиции многие догадывались, не раз доносили на него.       — И ему это сошло?       — Не только сошло. Советская власть дала ему приличную пенсию, когда война закончилась. Правда, после смерти в 30-е годы о нём надолго забыли.       — А почему ты о нём вспомнила?       — А говорят, что именно он вдохновил Булгакова на написание романа, и не только этого. Вот послушай:       «Когда поймёшь, что человек рождён,       Чтоб выплавить из мира       Необходимости и Разума —       Вселенную Свободы и Любви. —       Тогда лишь Ты станешь Мастером»****.       Выслушав её слегка неуклюжий подстрочный перевод, он засомневался:       — Но ведь это расходится с тем, что мы сейчас делаем. Такой Мастер — вовсе не «бомба зла замедленного действия». Здесь он — больше прототип Иешуа, чем Пилата.       Она не согласилась.       — Ну, ты же сам когда-то сказал, что вступить в конфликт с собственной личностью просто невозможно, разве что с одной из её сторон. И ещё — что человек всегда способен выйти за пределы самого себя, и этим по-настоящему интересен.       Даже при таком скупом освещении было видно, что он покраснел.       — Ты что, читала мои интервью?       — Некоторые. Нужно же было знать, с кем будешь иметь дело. Так вот, кажется, мы всё ещё упускаем существенный момент. Твой герой тоже создаёт Вселенную Свободы и Любви, а не просто занимается творчеством профессионально. Любовь — обратная сторона тайны его как Мастера. Именно Маргарита стала называть его так. А ведь писать он начал раньше, чем встретил её. Начал, толком не понимая или не зная, кто он. Не ведал, что творил. Без неё он мог создать что угодно. А она сразу увидела в нём именно трудное добро, мучительное созидание. И при этом не идеализировала его. Просто понимала, что всё, что он делает, должно превращаться в добро. И зло тоже. Это и есть профессионализм, доведённый до мастерства — возможность делать всё не только по собственной воле, а ещё и с оглядкой на кого-то, кто вручил тебе свою судьбу, и за кого ты боишься, за кого в ответе. За Иешуа нечего бояться — в его душе царит уверенность. А вот Пилат… Его надо беречь. Характер Пилата создан воображением Мастера, но в присутствии Маргариты, и тем самым образ римского прокуратора должен был очиститься от традиционного греха. И Мастер тоже должен был очиститься написанием своего романа и прохождением через психиатрическую клинику. Это непрерывный и необходимый катарсис.       Он сосредоточенно слушал.       — Тогда, может быть, в этом и состоит ответ, почему Мастер пишет именно о Понтии Пилате? Роман об Иешуа поднял бы его профессиональную планку — сделал бы его психологом, проницательным судьёй человеческих душ. Но сама жизнь открыла в нём способность любить и ради этого чем-то жертвовать. И он решил написать о несчастном римском прокураторе.       Она кивнула:       — Да, мне тоже кажется, что иногда поступать правильно и быть правым — не только не одно и то же, но и взаимоисключающие вещи. Ты ведь тоже в своё время сделал нечто похожее.       — Что именно?       — Мог ведь не рисковать, когда решился на пробы в «Хоббите». Будущее неясно, что за роль дадут и дадут ли — неизвестно, а работа, добытая с таким трудом, уже есть, и очень неплохая. Но ты думал о чём-то другом.       — По-твоему, о чём?       — О любви.       Он неторопливо рассматривал её, как будто увидел впервые.       — Я думал о любви?       — О том, что главное для человека составляют вещи, без которых он, в общем, вполне может обойтись. Но именно они хранят его для будущего и наполняют жизнь смыслом. В этом свобода. Ради любви к ней ты отказался от многого, но взамен получил всё.       Она уже видела раньше этот взгляд. По ту сторону экрана. Слегка удивлённый, нежный и сдержанно восхищённый. И где-то в самой глубине — властный, обволакивающий, вбирающий в себя, не дающий выбора. Но сейчас экрана не было, и он сидел довольно близко…       И тут зазвонил будильник. Утро!       Они воззрились на него, как будто не понимая, что это такое. Он вздохнул с неподдельным сожалением:       — Кажется, пора просыпаться.       * * *       — Ты хочешь сказать, что вы просидели всю ночь в этом твоём шкафу на колёсах и по-прежнему make philosophic love?       — Юлька, ты солдафон.       — А ты — институтка!       — Пошлячка!       — Ханжа!       — Отключусь и больше не выйду на связь.       — Куда ты денешься! Тебе нужен трезвый поводырь в лабиринтах творческих страстей! Мужик, от которого дохнут бабы всего мира от семи до семидесяти, пришёл к ней, в полном интиме… Кстати, а приходил-то зачем?       Она сокрушённо уставилась в экран. А, правда, зачем?       Юльку переполняло восхищение:       — Ну, ты и редкая… птица! Не долететь тебе до середины Днепра, помяни моё слово…       Она готова была разреветься.       — Пойми: я получаю удовольствие от простого разговора, оттого, что не нужно следить за словами. Меня хотят слушать, — по контракту и не по контракту, мне всё равно. Мне нравится всё, что здесь творится. Я всегда полагалась только на себя — это была специфика моей работы и всей жизни. Я не знала, что такое работать в команде. Мне казалось, это уловка для тех, кто не способен творчески выражаться и брать на себя ответственность. А здесь все работают вместе, но в то же время все отвечают за свои слова, и никто никого не подавляет. И никто не останавливает другого, если у того получается лучше. Наоборот: все стараются друг друга поддерживать. Потому что в одиночку фильм не создашь. Юлька, здесь все упиваются работой! И не нужно скрывать от других свои мысли — от тебя ждут, что ты выскажешься и внесёшь что-то новое! Мне кажется, я не хочу ничего другого! Господи, и не хочу думать, что будет, когда моё время здесь закончится… Я втянулась, меня приручили!!!       — Судя по тому, как ты орёшь, вряд ли тебя можно приручить.       Снаружи осторожно кашлянули. Она вздрогнула, — вокруг же такая слышимость! Хорошо, хоть языка никто не знает… Кажется…       Тэми просунула голову в дверь.       — Можно? Надеюсь, тебе есть на кого кричать?       — Привет! — Юлька на экране махнула рукой.       — Привет! — Тэми сощурилась. — Это и есть твоё «второе Я»?       — Это есть моё «больное Я».       Юлька тем временем вовсю старалась выйти за пределы экрана.       — А это, наверно, один из упившихся до чертей работой членов команды?       — Вот именно. И нам уже пора.       Экран погас. Тэми засомневалась:       — Ты не слишком быстро её вырубила? Обидится же.       — Если бы не вырубила, она стала бы разводить тебя на косметику.       — Меня каждый день кто-нибудь разводит на косметику, я привыкла. Знаешь, есть такая профессия...       — Посылать лесом торговых агентов?       — Нет, втихаря испытывать их товар на своих клиентах.       Обе расхохотались.       — А я вообще-то пришла напомнить о праздниках.       Склероз! Несмотря на лето за окном, на носу ведь Рождество и Новый Год, она и забыла!       — Спасибо, дорогая. Ты пришла оповестить, какой по счёту год наступает?       — Хочу предложить тебе провести Рождество вместе со мной и Джен. Здесь это семейный праздник, все, кто может, разбредутся по домам или разъедутся. А мы никуда не уезжаем — далеко и накладно. Так что, присоединяйся.       — С удовольствием!       — Зато Новый Год здесь — день общественный!       — Рабочий, что ли?       — Да нет, день коллективного отдыха. И очень шумного, кстати. Так что, готовься.       * * *       Новый Год в этой стране, и в самом деле, был всенароден. С многолюдными гуляниями на побережье и огромным количеством пива. Не хуже, чем дома. Но запомнился ей не этим.       Предновогодний рабочий день подошёл к концу и плавно перетёк в празднование. Значительная часть актёров и сотрудников разъехалась на короткие «каникулы», но паб всё равно не смог вместить и десятой части коллектива. Поэтому решено было накрывать столики прямо в одной из студий. По случаю праздника нарядили пушистую искусственную ёлку и местное вечнозеленое дерево с непроизносимым названием.       Когда все расселись и слегка угомонились, Питер встал и поднял пластиковый стакан с шампанским.       — Друзья, разрешаю предоставить слово себе!       Все весело загалдели, но командор предостерегающе поднял руку:       — Можем не уложиться во время! Так вот, коллеги. Позволю себе доложить, что мы с вами неуклонно движемся по пути создания нашего шедевра! На днях попробовали монтировать некоторые эпизоды и, должен вам сказать, получается просто потрясающе!       Столики опять отозвались оживлением. Питер продолжал:       — Теперь по делу, то есть о подарках. Я серьёзен, как никогда: получит каждый! Думаю, для таких фанатов своего дела, как мы, лучший подарок — новая порция работы. С радостью сообщаю, что нам всё же не удастся нарушить традицию: картина будет не в двух, а в ТРЁХ частях!       Что и требовалось доказать.       Зал взорвался аплодисментами, у всех на лицах была неописуемая смесь священного ужаса и ликования. Питер повернулся к большому экрану, свисающему с потолка в центре зала.       — Не все члены каста и съёмочной бригады сегодня здесь с нами, некоторые взяли отпуск, а кто-то уже закончил работу. Но сегодня, ради такого случая, мы преодолеем расстояние, чтобы обменяться поздравлениями.       На экране один за другим стали появляться лица Ричарда, Мартина, Киры, Лары Пулвер, многочисленных сотрудников Weta Workshop и Weta Digital, большинство из которых она не знала. Зал реагировал бурно и искренне.       — А теперь — ещё больше внимания! — Питер снова поднялся. — Нас поздравляют лучшие из лучших наших бывших команд!       Она умиротворённо смотрела на реакцию людей при виде Кейт Бланшетт, Хью Уивинга, «великолепной четвёрки» хоббитов, сэра Йэна и сэра Кристофера, Эммы Уотсон, Эдриана Броуди, Вигго, Шона… Как будто и не было этих семнадцати лет. Как будто только вчера закончились съёмки «Кинг-Конга». Как будто «Хоббит» ещё не доснят… Время не имеет значения, если знаешь, как им распорядиться. Потому-то все так счастливы.       Наконец, «телемост» закончился и на экране появился большой циферблат, на котором времени осталось только для того, чтобы успеть наполнить стаканы. За стеной раздались хлопки петард и чьи-то дружные радостные вопли.       Новый Год наступил.       Экран потух, откуда-то полилась приятная, в меру громкая музыка. Она обернулась. У стены расположился небольшой оркестр. Лица музыкантов показались ей знакомыми. Она пригляделась: ну, конечно, некоторых из них довольно часто видела в студии звукозаписи и художественных мастерских. Она уже привыкла, что здесь многие сотрудники — мастера на все руки. А вон и Энди с саксофоном…       Несколько пар уже танцевали в центре зала.       Питер неожиданно присел за их столик.       — Что главное в Рождестве, кроме самого Рождества?       Подруги понимающе заулыбались.       — Правильно, — Дары волхвов.       На её лице появилось выражение растерянности. Но Питер не дал ей опомниться:       — Ты подарила нам всем истинное решение концепции фильма. Я не буду оригинален. Регина, твой контракт заканчивается в конце февраля, и мы тут подумали, что целесообразно продлить его ещё на три месяца. Пока. Если, конечно, ты не рвёшься от нас отделаться.