Романс о слезе

«Эльфийская рукопись» производила настоящий фурор, так что толпа бушевала не на шутку, раззадоривая артистов. Музыканты начали новый мотив, сменились декорации, клетка поднялась «в воздух». - Погнали. – Андрей широко улыбнулся, слегка подтолкнув Максима. Самосват одарил его нечитаемым взглядом и, выдохнув, шагнул из-за кулис на помост. Эта песня давалась ему тяжелее, чем остальное содержание «рукописи». Ещё бы, если вместо того, кого надо, в голове появлялась улыбающаяся физиономия стоящего за кулисами «рыцаря», благо тот, кажется, не замечал. - Я видел сон, он был реален: Услышал птицы крик, он душу рвал, Твой облик ясен, но печален В след за собою в неизвестность звал… В своём поведении Максим не понимал решительно ничего. Он популярен, женат на замечательной женщине. Почему тогда сердце каждый раз заходится в бешенном ритме, стоит в поле зрения появиться пушистой голове лидера Arida Vortex?! Но оно заходилось, и Самосват просто с ума от этого сходил. - Я понимал, что не достоин, Когда связала наши души нить. Я не герой, не славный воин, Но что мне сможет запретить любить?... Взгляд украдкой метнулся туда, где стоял Андрей. Одежда, выданная для оперы, ему почти не шла и руки с самого начала чешутся снять с него это тряпьё и вернуть на натренированное тело привычные джинсы и футболку. А может… Так! Никаких «может»! Сосредоточиться на музыке! Сомосват чуть тряхнул головой, поднося микрофон к лицу. - Полечу я, словно птица, Чтобы сердце сжечь в огне. Я не дам слезе пролиться, За неё заплатят мне… Словно обещание в голосе и едва удаётся сдержаться, чтобы продолжить шествовать по сцене, а не развернуться под прямым углом, отправляя песню туда, куда рвутся мысли. - В безлунную глухую ночь твой взор Развеет мрак, разрушит тьмы узор. Я спрятал душу от любви, но как смогу остановить себя? Я брошу вызов небесам за то, что полилась слеза твоя. За то, что пролилась слеза. Взгляд снова метнулся за кулисы. Андрей улыбался, внимательно следя за каждым движением друга, и Максим от души поблагодарил жару и адреналин за то, что дикое смущение на его лице никто даже при желании не увидит. В очередной раз разозлившись на себя за то, что ведёт себя как школьница, Самосват прикрыл глаза, отдаваясь музыке, растворяясь в ней. Настя начала свой куплет, а бешенное воображение уже пустилось в бешенные пляски, рисуя в клетке над сценой Андрея. Пришлось быстро продолжить свой путь и постараться бросать на клетку влюблённые, а не злобно-недоумённые взгляды. Проходя мимо бас-гитариста, Максим поймал его озорной прищур. Илья, кажется, единственный, кто без подсказок понимал, что творится с солистом (при чём понял он это раньше, чем дошло до самого солиста) и даже не думал осуждать. - Я на скале в объятьях шторма И я погибну, сделав этот шаг… Губы Андрея беззвучно шевелились, вторя словам песни, а глаза неотрывно следили за двигающимся по сцене Самосватом. Нечто странное было в его поведении в последнее время. Он зависал, путал слова (благо, на концертах он себе ТАКОГО не позволял. Профессионал), хмурился, кусал губы. Андрей решил бы, что он влюбился, если бы не знал, что он женат. Илья частенько как-то подозрительно щурился, но на все вопросы реагировал уходом на просторы социальных сетей или принимался увлечённо заигрывать с гитарой. А эта песня… ведь даже идиот поймёт, что она для кого-то! - Я брошу вызов небесам за то, что пролилась слеза твоя. За то, что пролилась слеза… Поймав очередной взгляд Самосвата, Лобашев почувствовал, как всё внутри ухнуло куда-то вниз. Не может быть… Однако усмешка Мамонтова явно говорила о том, что ещё как может. Юра метнул на своих быстрый взгляд, и оба ту же вернулись к работе. Максим подавил нервную усмешку. - Да, мне не жить, Если ответ будет «нет». Только скажи, Что не забудешь тех лет… *** Гулянка после концерта – это святое, гулянка после концерта – это надо. «Эльфийская рукопись» прошла на «ура», воплотив мечту Мелисова, и лидер «Эпидемии» на радостях предоставил площадь под текущее мероприятие. Все участники пили, веселились, делились впечатлениями, эмоциями и даже опытом. Единственный, кто во всём этом идеальном хаосе чувствовал себя не в своей тарелке, был Максим Самосват. Нет, естественно он веселился вместе с остальными, но внутренне метался из крайности в крайность. Он всё время ловил на себе взгляды Андрея, время от времени обнаруживал себя стоящим слишком близко (3 метра, ах, какое непростительное нарушение личного пространства) и жадно ловящим каждое, слетающее с его губ слово. В результате, после многозначительного пинка Мамонтова, блондин утопал на балкон. Ночной воздух приятно холодил кожу, успокаивал, предлагая раствориться в пространстве, впитать в себя звуки города, чем Максим и занялся. Мысли в его голове успокоились, превратились в ленивую кашу, из которой время от времени всплывало что-то вроде мысли о том, что мобильник, забытый в прихожей в куртке, уже, наверное, разрядился от звонков, или вялого осознания, что скрипнувшая дверь означает наличие на балконе ещё кого-то… или это уже паранойя? - Замёрзнешь. – Сказала «паранойя» голосом солиста Arida Vortex. - Андрюха? – Самосват удивлённо воззрился на друга. - Нет, Торвальд. – Усмехнулся тот. – Ты чё тут сидишь? - А ям… проветриваюсь. Нех столько пить. - Ясно. Повисла неловкая пауза, из-за которой оба почувствовали себя глупо, однако возобновлять разговор никто не спешил. Андрей достал сигарету и, чиркнув зажигалкой, как-то нервно затянулся. Максим из-под завесы волос украдкой следил за ним: как губы обхватывают фильтр и выпускают струйку сизого дыма в воздух, как подрагивают ресницы, как… и тут он понял, что если быстро куда-нибудь не денется, то обязательно что-нибудь ляпнет. Поспешно оттолкнувшись от перил, Самосват попытался ретироваться, но Андрей окликнул его, заставив остановиться. Максим обернулся, почти успев схватиться за ручку двери. Лобашев щелчком отправил недокуренную сигарету в полёт и, вздохнув, заговорил: - Я это.. кхм, та песня… Романс. Ты же её… - Тебе. – Брякнул блондин и тут же прикусил губу. Ну всё, ляпнул. Боже, ну за что? - Так значит, я прав. - В чём? Последнее, что увидел Самосват, была облегчённая улыбка друга, а потом он, наверное, уснул, потому что не мог Андрей, сам Андрей Лобашев, так нежно обнять, притягивая к себе, не могли его глаза оказаться, вдруг, так близко, а дыхание слиться с дыханием самого Максима! Поцелуй вышел горьковатым из-за сигаретного дыма, но таким желанным, что закружилась голова, а пальцы начали подрагивать, вплетаясь в чужие волосы, тормоша идеально прилизанный хвостик. - Я прав? – Чуть отстранившись спросил Андрей, не спеша открывать глаза и с замиранием сердца ожидая ответа. - Прав. – Со смешком ответил Максим. – И никуда ты теперь не денешься. Кивнув, мол «естественно, чего уж там», Лобашев затянул Самосвата в новый поцелуй. Илья Мамонтов с самым серьёзным выражением лица опустил жалюзи.