Морг

Первое, что он почувствовал — холод. Не тот холод, который бывает, когда открывают окно или выходят на улицу зимой. Другой — въедливый, металлический, идущий изнутри, будто кто-то заменил кровь ледяной водой, пока он не смотрел. ЧонДэ лежал и слушал этот холод долго, прежде чем понял, что слушать — значит быть живым. Или что-то вроде того. Потолок над ним был серым. Лампы гудели ровно, без перебоев. Он поднял руку — медленно, осторожно, как поднимают что-то хрупкое, не зная, выдержит ли. Рука откликнулась. С задержкой, будто сигнал шёл по слишком длинному проводу, — но откликнулась. Он нашёл пульс на запястье. Не нашёл. Попробовал снова. Тишина под пальцами. Ровная, абсолютная. ЧонДэ посмотрел в потолок ещё несколько секунд, потом сел — и в этот момент боль наконец догнала его, навалившись разом, со всех сторон. Рёбра. Правое плечо. Что-то в боку, с левой стороны, там, где кожа на ощупь была странной — слишком тонкой, почти прозрачной, с тёмными разводами под поверхностью, как чернила в воде. Он осмотрел себя методично, без паники — паника требует адреналина, а адреналин требует пульса, которого не было. Просто зафиксировал: повреждения есть, серьёзные, но он сидит. Значит, двигаться можно. На запястье — бирка. Номер, дата, ни одного слова. — Окей, — сказал он вслух. Просто чтобы убедиться, что голос работает. Голос работал. Он огляделся. Холодные стены, ряды закрытых камер хранения, стеллажи с оборудованием, запах формалина и ещё чего-то — резкого, химического, ставшего фоном этого места так давно, что воздух здесь, казалось, состоял из него наполовину. Дверь в коридор приоткрыта — из неё тянет сквозняком и казённым запахом линолеума. Там, в этой двери, несколько минут назад стояла девушка — рыжеволосая, в очках, с лицом человека, которому только что предложили задачу, не имеющую решения в учебнике. Она смотрела на него именно так — как на задачу. А потом развернулась и убежала. ЧонДэ не обиделся. На её месте он бы тоже убежал. Он мог уйти прямо сейчас. Встать, выйти в тот коридор, найти выход, раствориться в городе — он умел это делать, умел давно, ещё с тех времён, когда слава только начиналась и ему нужно было иногда просто исчезнуть, стать никем на несколько часов. Шапка, кепка, другая куртка — и мимо тебя проходят люди, которые купили билеты на твой концерт, не поднимая взгляда. Но что-то остановило его. Не страх. Не слабость. Что-то более конкретное — пустота в голове там, где должны были быть воспоминания о последних часах перед тем, как он оказался здесь. Он помнил репетицию. Помнил звонок — чей-то, по дороге. Помнил дождь, горный серпантин, слишком резкий поворот. Помнил темноту после. Между репетицией и серпантином — провал. Несколько часов, которых просто не существовало. И ещё — Сехун. Мысль о брате накрыла резко, физически — будто кто-то стиснул что-то внутри там, где раньше было сердце. Сехун не знает. Три слова, которые сделали невозможным просто встать и уйти. Сехун не знает, что произошло. Или знает — и считает его мёртвым. Или ищет, но куда, если единственный след ведёт в этот морг, где тело числится без имени? ЧонДэ закрыл глаза и принял решение: он остаётся до утра. Девушка вернётся — это было очевидно по тому, как она смотрела на него за секунду до того, как убежать. Так смотрят не на то, от чего хотят избавиться. Так смотрят на то, от чего невозможно уйти. Он нашёл в углу старое кресло, завернулся в чужой лабораторный халат, пахнущий дезинфекцией, и закрыл глаза. Первое отключение случилось там же, в кресле, под утро. Он не понял сначала, что произошло. Просто — темнота. Не сон, не потеря сознания в привычном понимании. Темнота без глубины, без звука, без ощущения времени. А потом — снова лампы над головой, снова холод, снова кресло под спиной. И ощущение, что что-то было — какой-то образ, какой-то запах, — но оно уже ускользало, как вода сквозь пальцы, и он не успел удержать ни крупицы. Запах цветов. Он был уверен, что был запах цветов — странный, незнакомый, совершенно неуместный для горной дороги ночью в дождь. Потом и это ушло. ЧонДэ сидел в кресле, глядя в одну точку, и пытался понять, сколько времени прошло. Судя по свету в единственном узком окошке под потолком — несколько часов. Снаружи начинало светать. Он достал телефон — рефлекторно, уже держа его в руках, прежде чем успел подумать. Экран треснул, но светился. Сигнал был. Контакты на месте. И первым в списке — как всегда, как уже много лет подряд — имя с маленькой буквы, которое он сам так записал когда-то, в шутку, потому что Сехун тогда обиделся, что стоит не первым. сехун. ЧонДэ смотрел на это имя долго. Потом выключил экран и положил телефон на колено лицом вниз. Не сейчас. Он не знал, что сказать. Не знал, как объяснить — и жив ли он вообще достаточно, чтобы это объяснение имело смысл. Позвонить и сказать я жив — значит заставить Сехуна примчаться сюда, в этот морг, в эту тайну, которую ЧонДэ пока не понимал даже сам. Позвонить и промолчать — хуже. Он оставил телефон лежать экраном вниз и откинулся на спинку кресла. Человек пришёл в три часа ночи — на следующую ночь, когда ЧонДэ уже начинал думать, что девушка с очками не вернётся. Она не вернулась. Вместо неё — шаги в коридоре. Не её шаги — слишком тяжёлые, слишком уверенные для человека, который крадётся. Шаги кого-то, кто имеет право здесь находиться. Или думает, что имеет. ЧонДэ успел переместиться в дальнюю камеру хранения за несколько секунд до того, как дверь открылась — бесшумно, своим ключом. Сквозь щель он видел немного: силуэт, фонарик, направленный на стол. Руки в перчатках, методично перебирающие журналы. Один журнал — тот самый, с биркой его номера на обложке, — был взят, просмотрен и убран в папку. Страница с его карточкой вырвана аккуратно, без следов. Потом человек остановился у камер хранения. Шаги приблизились — медленно, методично, одна за другой. ЧонДэ слышал, как открываются и закрываются дверцы. Одна. Вторая. Третья. Четвёртая — его. Он успел отойти в дальний угол, прижаться к стене, задержать дыхание, которое и без того было скорее привычкой, чем необходимостью. Луч фонарика скользнул по металлическим полкам — и ушёл вправо, не найдя ничего на уровне глаз. Дверца закрылась. Шаги удалились. ЧонДэ стоял в темноте камеры хранения ещё несколько минут после того, как стихли шаги и хлопнула входная дверь. Стоял и думал о том, что человек с ключом и перчатками пришёл убедиться, что тела нет. Не найти его. Убедиться, что оно исчезло. Это значило только одно: кто-то знал, что тело должно было исчезнуть. Или боялся, что не исчезло. ЧонДэ вышел из камеры, вернулся в кресло, снова завернулся в халат. Взял телефон. Снова посмотрел на имя с маленькой буквы. Убрал телефон. За узким окошком под потолком небо начинало светлеть — медленно, неохотно, будто этот рассвет тоже не был уверен, что хочет наступать. Она вернулась, когда уже совсем рассвело. ЧонДэ услышал её шаги ещё в коридоре — лёгкие, быстрые, с той характерной неравномерностью человека, который торопится, но пытается не показывать, что торопится. Он успел принять более спокойный вид прежде чем дверь открылась. Она замерла на пороге. Смотрела на него несколько секунд — с тем же выражением, что и ночью, только теперь в нём было меньше ужаса и больше чего-то другого. Облегчение, может быть. Или его разновидность. — Ты не ушёл, — сказала она. — Ты удивлена? — Немного. — Дверь была открыта, — согласился он. — Но кое-что изменилось за ночь. — Он кивнул в сторону стола, где раньше лежали журналы. — Кто-то приходил. Забрал карту. Мою. Она посмотрела туда, куда он кивнул. Потом обратно на него — и в её взгляде что-то сдвинулось, как сдвигается земля перед тем, как признать, что под ней пустота. — Когда? — Около трёх. Свой ключ. Перчатки. Проверял камеры. — Он тебя видел? — Нет. Она молчала несколько секунд, явно перестраивая картину происходящего прямо сейчас, у него на глазах. — Это значит, — сказала она наконец медленно, будто проговаривала вслух то, что уже поняла, но не хотела признавать, — что кто-то знал, что ты здесь. И пришёл убедиться, что ты исчез. — Именно так я это и понял. — И ты всё равно остался. — Куда мне было идти? — он сказал это просто, без горечи, но что-то в интонации было такое, что она не нашлась с ответом. — Там, снаружи, кто-то хочет, чтобы меня не было. Здесь — ты. Пока что ты кажешься мне менее опасным вариантом. Она смотрела на него долго. — Меня зовут ЮХи, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответил он. — Ты говорила во сне. Она открыла рот. Закрыла. — Это… я не… — Просто моё имя. Ты повторяла его. — Он протянул ей руку — спокойно, как протягивают руку людям, которым ещё только предстоит стать чем-то важным. — ЧонДэ. Она посмотрела на протянутую руку. Потом пожала её — коротко, профессионально, как принимают пациента. Кожа была холодной. Она не вздрогнула.