а завтра начнётся новая жизнь. не обязательно прекрасная и удивительная. вовсе не обязательно. но всё же новая. всё же жизнь. (с)
- О чем ты мечтаешь перед сном? - тихим шепотом разносится по полупустой комнате. Мягкий голос прилипает к стенам, стекая по ним тонкими струйками жидкой карамели.
Звенящая тишина давит на барабанные перепонки тяжелейшим прессом так, что хочется вырвать все слуховые ходы. Собственноручно. Наслаждаясь мучительно-медленной болью.
- О том, как когда-нибудь я смогу встретить рассвет на морском побережье. Я видел, так делают в фильмах. А ты?
- А я о том, что умру раньше, чем меня будут сжигать.
Слова рассыпаются в густой тишине мелкими бисеринами и тонут в мазутной темноте, словно в горячих зыбучих песках.
\
Маленькие черные точки, будто микроскопические хищники уничтожают многочисленные клетки крови. Словно стая подлых гиен они вонзают свои острые зубы в их оболочки, как в загнанную в ловушку быстроногую антилопу. Смоляная чернота расползается огромным пятном, словно спрут оплетая своими щупальцами каждый сосуд, каждый орган, каждую клетку обессиленного организма.
Снова не то.
Число жертв эпидемии возросло еще на пятьсот человек.
Ким Чонин, как гласит бейдж с самыми простыми черными буквами на белоснежном халате, ученый, бьющийся над неизвестной эпидемией каждый день своей никчемной жизни. И каждый день он готов разрушить лабораторию до самого основания, когда в объектив микроскопа наблюдает очередную неудачу. Но юноша продолжает бороться, и дело даже не в том, чтобы создать лекарство и спасти человечество - ему уже вряд ли что-то поможет. Зачем спасать то, что все равно заранее обречено умереть. Смерть, в любом случае, логическое завершение всего сущего. Молодой ученый не опускает руки только лишь из уважения к уже покойному отцу, с которым провел все детство в этой стерильной лаборатории, играя с пробирками и надувая резиновые перчатки вместо шариков. Тогда в ней еще работали настоящие люди, в окна пробирался настойчивый солнечный свет, а эпидемия не достигла таких масштабов.
Чонин взрослел в то время, как мир вокруг него рушился. Люди, воодушевленные резким скачком технического прогресса и появлением совершенно новых технологий от пришельцев, не замечали самого главного: они теряли себя. Повсюду стали появляться машины, умные настолько, что управлять ими не было совершенно никакой необходимости - маленький Чонин искренне ненавидел первого появившегося в лаборатории робота (он выглядел совсем как человек, вел себя так же, но он никогда не улыбался, а в больших черных глазах постоянно бегали какие-то странные машинные вычисления; он пугал и выглядел более чем просто жутко). Мальчик рос, тянулся к солнцу, а солнце, в свою очередь, становилось все более тусклым, пропадало за густыми облаками машинных выбросов и совершенно переставало греть. В воздухе пахло железом и концентрированным бензином, отчего легкие беспомощно сжимались в болезненных спазмах. Вода во всех водоемах загрязнилась настолько, что однажды в домах из кранов полилось нечто желтоватое, оставляющее на коже неприятный жирный налет. С уродливых грязно-серых небес срывались тяжелые капли кислотных дождей, омывая такие же уродливые здания в городах по всей планете.
Чонин взрослел, когда все вокруг него умирало. Когда-то лазурно-голубые моря окрашивались в мазутную черноту; на их гладкой поверхности гнили и разлагались подводные обитатели, тела которых потом выбрасывало на берега, в когда-то мягком песке которых теперь появилось множество ржавых осколков и кусков рваной резины. Животные из вырубленных лесов блуждали по городам, нападали на людей, но и их быстро истребили. Измученные птицы падали прямо на грязные тротуары. В городе стояла ужасная духота и абсолютно невыносимый смрад.
Неудивительно, что в таких ужасных условиях ослабленный человеческий иммунитет подвергся атаке. Жуткая эпидемия передавалась воздушно-капельным путем, распространяясь по миру с бешеной скоростью и ежедневно унося сотни жизней. Заболевший человек умирал уже через пять дней в невероятных мучениях - болезнь сжирала его изнутри и не поддавалась совершенно никаким лекарствам.
Отец Чонина буквально поселился в лаборатории, пытаясь найти антидот. Мужчина проводил эксперименты на маленьких, совсем беззащитных мышках, намеренно заражая их и пересаживая в течение пяти дней по изолированным прозрачным стерильным боксам. Эти крохотные животные всегда вызывали в Чонине, тогда уже угловатом подростке, чувство щемящей в груди жалости: мыши были абсолютно белыми, словно только что выпавший снег, и смотрели на юношу своими маленькими ярко-красными глазами-бусинами будто бы осмысленно; они громко пищали от боли, когда болезнь достигала последней стадии, а Чонин старался не плакать, когда отец сжигал уже безжизненные тельца в специальных боксах. (Со временем он, конечно, привык).
А потом случилось совсем страшное: для экспериментов были созданы специальные люди. Общество настолько отчаялось и разложилось морально, что никто не принял это в штыки, а наоборот, все даже поддержали, мол, чтобы найти вакцину для людей - опыты нужно на людях и ставить. Лабораторных людей стали называть "чистыми"; они были такими же белыми, с насыщенными красными глазами и совершенно не обладали иммунитетом. Чонин впервые увидел такого будучи уже взрослым и совсем не мог понять, как его отец может так спокойно наблюдать за страданиями кого-то так похожего на него самого.
Но ведь, в конце-концов, работники на скотобойнях изо дня в день забивают телят и совершенно не замечают крови.
Чонин привык и к тому, что в лаборатории каждый день стали умирать
люди "чистые".
\
Будучи еще ребенком, Чонин пообещал отцу, что продолжит его исследования. Но только молодой ученый не учел одного: он привык видеть смерть, но не мог принести ее сам. Он работал с образцами крови, с бактериями, с чем угодно, но только не с теми, кто мог осмысленно посмотреть ему в глаза. Оттого и топтался на одном месте, а отец смотрел на него с фотографии в рамке на рабочем столе будто бы укоризненно.
И настал тот неизбежный момент, которого юноша так боялся и который оттягивал, как мог.
Его первого "чистого" доставили в лабораторию как самый обычный товар. С протоколом и под роспись. Доставщик-робот говорил четко, безэмоционально, на автомате выдавая стандартные фразы; в его стеклянных глазах крутились зеленые матричные кружочки, а изо рта слабо тянуло противным дизельным топливом.
- Использованный инфицированный материал необходимо убрать в специальный контейнер и сжечь в оборудованном под это крематории за пределами города, - отчеканил доставщик, складывая документы в плотную ярко-зеленую папку.
По телу Чонина волной прошелся липкий ужас, потому что
материал.
Этот материал смотрел на него своими странно-наивными насыщенно-красными глазами и неуверенно переминался с ноги на ногу.
\
На тонком запястье с отчетливо проступающими узорами зеленых вен болтался эластичный белый браслет с угольно-черными цифрами и буквами.
1645539. Сехун.
Один миллион.
Таких, как он, миллион.
Сехун был высоким, худым и угловатым. Больничные светло-голубые штаны совершенно не облегали его тонкие ноги-прутья, топорщась на острых коленках; а безразмерная футболка такого же цвета с большим треугольным вырезом, оголяющим выпирающие ключицы, создавала иллюзию абсолютной непропорциональности. Его волосы чистейшего белого цвета рассыпались с макушки на уши сухим первым снегом, а рваная челка одиночными тонкими волосками лезла в блестящие глаза цвета дорого красного вина. Он стоял неподвижно, опустив голову в какой-то странной покорности, покусывая бледно-розовые слегка пухловатые губы и позволяя рассматривать себя.
Воцарившаяся гнетущая атмосфера придавливает словно рухнувшая свысока бетонная плита.
- Ты ведь знаешь, зачем ты здесь?
Спрашивает Чонин хрипло, кашлем прочищая пересохшее горло.
Сехун смотрит в глаза напротив беззлобно, понятливо. Он заламывает руки, нервно скручивая пальцы в узлы, и отвечает с горькой улыбкой:
- Я не умею жить, Чонин. Я умею только умирать, я для этого создан.
Слова застревают в концентрированной тишине и со звоном падают на пол тяжелыми гильзами от пуль.
Чонину кажется, будто ему в брюхо засунули раскаленную кочергу и мешают внутренности.
\
В отдельном крыле лаборатории есть пять изолированных комнат-боксов. У них прозрачные стены, а внутри нет ничего, кроме привинченных к полу кроватей.
Пять совершенно стерильных боксов.
Пять стадий смертельной болезни.
Пять ступеней к безысходности.
- Будет не больно, - говорит Чонин, подключая необходимое оборудование и прикрепляя всевозможные электроды на плоскую грудь подопытного.
Сехуну очень хочется сказать, что он и не знает, как это, когда больно, только рот ему закрывает маской. Белесый дым словно тонкими лианами проползает в ноздри и приоткрытые губы - на кончике языка остается горькое послевкусие, глаза щиплет, и в их уголках рефлекторно собираются слезы.
По тонкой трубке автоматически бежит густая венозная кровь, собираясь в длинную стеклянную пробирку.
\
Первый день проходит для Сехуна мучительно медленно. Он слоняется от угла к углу в своей прозрачной камере, лежит на скрипучей привинченной к полу кровати и рисует на стекле стен абстракции, выдыхая на них теплый воздух. Он не чувствует изменений в своем состоянии и в целом чувствует себя как обычно.
Чонин приходит к нему, кажется, через бесконечное множество бесконечностей. На нем белый халат, явственно контрастирующий со смуглой кожей, и большие очки в черной оправе, задвинутые на макушку на манер ободка, из-под которых неряшливо торчат жесткие пряди темно-каштановой челки. Молодой ученый хмурится, перелистывая свои неровные записи на смятых в некоторых местах листах, и садится по-турецки прямо напротив прозрачной комнаты.
Сехун радуется ему, словно ребенок, и повторяет движения, усаживаясь точно также, только по другую сторону.
Они долго смотрят друг другу в глаза так, словно в души.
- Это страшно, понимать все?
Вопрос эхом разносится по помещению, стихая где-то под потолком.
Сехун смотрит за плавными движениями кадыка и пухлых губ. Голос Чонина приглушенно доносится из динамиков с разных сторон; эффект стерео дарит ощущение защищенности, словно мягкий тембр заботливо окутывает теплым коконом.
- А тебе?
Голос Сехуна другой - уверенный, чистый, такой, словно все его голосовые связки напряжены и струнами натянуты до предела. Эти струны рвутся и со всей силой хлещут по щекам. Больно.
- На самом деле, умирать не страшно. Особенно, когда все понимаешь, - не дожидаясь ответа, проговаривает он.
На Чонина словно накатывает тяжелая соленая волна и закатывает измученное тело в вакуумную сферу. На некоторое время он выпадает из реальности, прикладываясь лбом к прохладной стеклянной стене, и устало закрывает глаза - в черноте сознания он видит ярко-алое пламя, в котором безмолвно сгорают сотни мышей-альбиносов после отцовских опытов.
Сехун молча прикладывается лбом ко лбу ученого - ему кажется, что он чувствует тепло чужого тела даже через эту толстую прозрачную перегородку.
- Чонин-а, - тихо зовет он, - а что такое солнце?
Но Чонин почти озлобленно бьет кулаком по стеклу, чем сильно пугает расслабленного юношу, и просто уходит, не оборачиваясь.
Сехун смотрит ему вслед с тоской.
\
Второй день встречает Сехуна ознобом. С него градом катится ледяной пот, насквозь пропитывая одежду. Он кутается в одеяло настолько плотно, чтобы не оставалось никакой, даже самой маленькой щелочки, но все равно мерзнет; а в абсолютной тишине можно отчетливо слышать стук зубов друг об друга. Ему настолько холодно, что и без того бледная кожа приобретает синюшный оттенок и кажется, будто даже кости покрылись толстым слоем льда, а мышцы пучками отслаиваются и ломаются, словно высушенные морозом деревяшки.
Сехуну кажется, что если бы он захотел заплакать, из глаз бы не полились слезы, а посыпались мелкие льдинки.
Он вспоминает время, когда находился среди таких же, как он. Их держали в специально оборудованных...тюрьмах? Кормили совершенно безвкусной пищей по режиму три раза в день, да и вся их жизнь в целом была подчинена строгому распорядку. Их было действительно много, настолько, что в коридорах стоял оживленный гул. Единственным развлечением были книги и фильмы - под библиотеку и кинозал был отведен целый этаж - Сехун пропадал на нем целыми днями, воображая себя героем очередного рассказа, представляя, как волосы ерошит теплый морской ветерок, от соли в котором приятно стягивает кожу. И хоть им запрещалось выходить наружу, Сехун чувствовал себя в определенной степени свободным. Свободным в мыслях. Свободным в мечтах.
Сейчас его лишили всего того, что он когда-то имел. Лишили возможности общаться с себе подобными. Лишили возможности жить, заменив все это возможностью умирать. Сехун чувствует себя кем-то вроде аквариумной рыбки, которая вынуждена плавать кругами и открывать/закрывать рот в безмолвном крике.
- Ты же заразишься, - хрипит он, когда почти сталкивается лбами с Чонином, сидящим прямо на холодном полу рядом с кроватью.
- Всю свою жизнь я занимался делом отца. Всю свою жизнь я искал эту чертову вакцину. Но знаешь, что я понял? Нельзя найти лекарство от лекарства. Если планета придумала эту эпидемию как лекарство от человеческого гнойника, можно биться до помутнения рассудка, все без толку.
Сехун тянется тонкими дрожащими пальцами к точеным скулам, невесомо касаясь смуглой кожи самыми подушечками. Пальцы у него холодные, словно маленькие острые льдинки, и у Чонина немеют щеки и холодеет кончик носа, как на самом настоящем морозе.
- Вчера ты спросил меня, что такое солнце, - молодой ученый ведет юношу по длинному коридору за хрупкое запястье, настолько тонкое, что его можно заключить в кольцо из большого и указательного пальцев.
Все вокруг белое, как Сехун, который чувствует себя не то продолжением стерильных стен, не то паразитическим выростом на них же.
- Солнце - оно как эта лампа, - говорит Чонин, прикладывая ладони Сехуна к нагретому куполу настольной лампы, старенькой, светящей мягким желтоватым светом, и накрывая их своими, - Оно дарит свет и тепло, лаская своими мягкими лучами.
Сехун дрожит, покрываясь колкими мурашками.
- У тебя руки тоже теплые и мягкие, - говорит он, заглядывая в глаза собеседнику, - они - лучи?
Чонину кажется, что он тонет в сехуновых глазах, словно захлебывается в чьей-то ярко-алой крови.
\
На третий день Сехуна бросает в жар. Так, словно внутри сгорают органы, рассыпаясь пеплом, а кровь выкипает, будто вода в жаркой пустыне. У него румянятся щеки и слезятся глаза, отчего перед ними все погружается в какую-то странную молочно-белесую дымку. Все это похоже на сожжение заживо. Ноги не слушаются, становясь ватными, а все тело скручивает узлом и ломает в нескольких местах - Сехун чувствует себя безвольным мешком с выдернутым хребтом. Ему не хочется ничего, только сгореть дотла как можно быстрее.
На третий день Сехун просит показать ему море.
У Чонина в гараже под лабораторией - машина. Самая простая, которой управлять нужно самостоятельно; бледного мышино-серого цвета, словно покрытая пылью всех дорог мира. На ней ездил еще отец, а маленький Чонин очень любил слушать рев мотора, закрыв глаза, уперевшись затылком в спинку черного кожаного сиденья и закинув детские ноги на панель бордачка - ему представлялись невероятные приключения с бесконечными дорогами и новыми странами.
Сехуну не нравятся сиденья из холодной кожи - он сползает.
На улице темно и туманно, словно в грязную банку надышали сизым сигаретным дымом. Повсюду торчат обломки смятого ржавого металла и воняет бензином, смешенным с грязью. Колеса с шелестом передвигаются по издырявленному асфальту, от чего салон ощутимо трясет, а каждая вибрация отдается болезненным эхом в висках Сехуна.
Море оказывается совсем не таким, какое оно на телевизионном экране. Оно грязного зелено-коричневого цвета с радужными масляными бензиновыми разводами. Волны не колышут безжизненную поверхность, а в небе над ним не летают с криками чайки. Когда-то желтый песчаный пляж покрылся слоем асфальтовой пыли, покрывающей грязным налетом потертую обувь. Вдаль, за заволоченный туманной поволокой горизонт простирается мутная зловонная лужа. От водной жижи воняет сгнившей внутри нее жизнью.
- Иногда лучше не видеть то, что когда-то было великим и пришло в упадок. Это угнетает.
Голос Чонина разносится по округе, словно по пустой звукозаписывающей студии и бьется о стеклянное небо.
- Я не видел его величия, - Сехун еле шевелит губами, замедленно моргая, - Ты показал мне море. Благодаря тебе я смог почувствовать себя героем красивого романа. Спасибо.
На улице холодно и как-то промозгло. Небо заволочено тяжелыми угольно-черными тучами, из которых вот-вот посыплются тяжелые кислотные капли.
Сехун действительно чистый. Не потому, что среди всей этой черноты он ярко-белая вспышка; а потому, что мысли его не запятнаны - даже в грязи всегда можно найти чистоту, а в конце темного тоннеля всегда светло.
- Ты показал мне гораздо больше. Тебе спасибо.
Чонин еще никогда прежде не чувствовал себя настолько свободным. Он чем-то напоминает себе многовековое дерево - если его спилить, можно увидеть бессчетное множество временных колец - это вся обреченность, годами наслаивавшаяся и заполнившая его изнутри.
Целовать Сехуна больно - его бледные сухие губы режут, словно наждак по истончавшей изуродованной душе; а тонкие пальцы входят гвоздями в мясо.
Осязать ладонями горячую, покрытую испариной, бархатистую кожу - словно осязать умирающую в конвульсиях надежду.
Чонин боролся. Боролся с эпидемией до тех пор, пока она не поглотила и его. Болезнь сожрала все его чувства, мечты - выгрызла изнутри также, как голодные термиты выгрызают дерево, и оставила только оболочку, полый футляр без ценного наполнения. Он стал тенью самого себя, а тени не могут существовать во тьме - они в ней растворяются.
У Сехуна глаза красные-красные с чернильными каплями расширенных зрачков, будто боль всего человечества скопилась в них без возможности выйти наружу. Он цепляется за Чонина так, как никогда и ни за что не цеплялся, потому что Чонин - почти солнце, а солнца Сехун никогда не видел.
Время тянется медленно, как густой фруктовый кисель стекает с самого кончика ложки. А в нем один за другим тонут и глохнут хриплые стоны, эхом отдаваясь от машинной обивки. Переплетение черного с белым плавными линиями зависает в вакуумной бесконечности, разрываясь и заполняя пустоту мириадами ярких красок.
Чонин мажет губами по хрупкому бледному телу, вжимаясь в него, почти становясь единым целым. Кожа под мягкими подушечками пальцев горячая и покрывается мелкими мурашками от каждого невесомого прикосновения.
Сехун оплетает тонкими ногами талию партнера и крупно дрожит. Его белые волосы рассыпаются по черной коже задних сидений сухим порошком и, наэлектризованные, смешно топорщатся на макушке. Он цепляется за чониновы голые плечи и до хруста прогибается в позвоночнике, блаженно прикрывая глаза и сбито выдыхая.
Стекла запотевают изнутри, а кислорода становится все меньше. Маленькие капельки конденсата прочерчивают тонкие дорожки сверху вниз и катятся прямо по холодному жесткому пластику. Чонин упирается в стекло ладонями, оставляя два отпечатка с неровными краями, как напоминание об умирающей в агонии страсти.
Темное небо словно порезано на лоскуты тучами, похожими на шерстяную бабушкину шаль. С него срываются тяжелые капли мутного беловатого оттенка - вместе с опасной жидкостью с кузова смывается краска, ручьями стекая прямо на землю.
С каждым новым дождевым ударом о металлическую крышу, каждый новый поцелуй под ней становится еще более отчаянным. Еще более горьким.
Сехун почти сгорает, находясь уже где-то за гранью.
Чонина начинает бить жуткий озноб.
\
На четвертый день у Сехуна появляется кашель. Такой, который ломает грудную клетку и отбивает легкие. Его гнет пополам в нескончаемых приступах, и кажется, что еще чуть-чуть и через глотку кусками отхаркаются внутренности. Кашель бьет с такой силой, что закладывает уши, будто погружаешься на глубину с широко открытым ртом.
Чонин стирает холодными пальцами темно-бордовую кровь с подрагивающих сехуновых губ и прижимает к себе измученное тело.
- О чем ты мечтаешь перед сном? - спрашивает он, выдыхая в белоснежную макушку.
- О том, что, когда я проснусь, все будет хорошо. Я видел, так всегда заканчиваются кошмары в фильмах. А ты?
- О море...
...о солнце...
"Внимание, говорят трансформеры. Число жертв эпидемии достигло критического уровня. Люди не выжили".
...о нас.
