Факелы на зиккуратах

Насколько тяжелой оказалась практика в приемной Первого Консула, Фабиан понял в пятницу вечером. Он обнаружил себя стоящим перед зеркалом в ванной комнате, держащимся за край раковины и дышащим редко и при этом поверхностно. Незначительный вдох – несущественный выдох; незначительный вдох – несущественный выдох. Кран был открыт полностью, индикатор расхода тревожно моргал красным, и постепенно развеивалась перед глазами черная пелена. Фабиан закрыл кран и потянулся за полотенцем, в задумчивости приложил его к лицу и закрыл глаза. Оно пахло гадским интернатским мылом. Наверное, то мыло мешали в одном чане и отдушку добавляли одну и ту же для него, для прочих моющих средств, для дезинфектантов и для неведомо каких еще веществ. Фабиан повернулся к зеркалу, и встретился в нем взглядом с бледным сопляком с гневно прищуренными глазами. Наверное, так видел его Первый. Фабиан отвернулся, присел на раковину и бросил полотенце на унитаз. С какого испугу, скажите на милость, он расценил скупые похвалы Госканцлера как объективную оценку его способностей? Или, если прав Содегберг, а Первый – гребаный извращенец, то у него действительно есть потенциал? Или прав все-таки Первый, размазывавший его по ковру с завидной регулярностью и с нескрываемым удовольствием: мальчик привлекателен, но на этом его достоинства заканчиваются? Фабиан механически бросил взгляд на индикатор расхода воды – инстинкт, вбитый в него еще в гарнизоне, в котором он рос, и подпитываемый в школе, отметил, что почти приблизился к необоснованному излишеству, но на наставительное «Как не стыдно» у него не хватило сил. Он дошел до кровати и рухнул на нее. Через полсекунды он спал. А в полночь проснулся и перевернулся на спину. Он открыл глаза, и в полуночной темноте ему показалось, что по потолку и стенам ползут знаки, цифры, слова, графы, таблицы, которыми он объелся до блевоты за свою первую неделю с Первым. А впереди было еще пять. Возможно, нежелание отправлять на верхние этажи Консулата желторотых птенцов было не в последнюю очередь основано на милосердии – так работать они, вчерашние ученики, пусть даже отмучившиеся без малого семь лет в юнкерской школе, все же не были приучены. А тот же Эраст был бодр, благоухал любовью к жизни и источал флюиды благодушия направо и налево. При этом Фабиан был уверен, даже не находя сил на то, чтобы замечать: Первый загружал работой и его. И брала злость на Первого, требующего невероятного, на Эраста, который играючи исполнял любые, даже самые замысловатые поручения, а особенно на себя – тупившего, не понимавшего с первого раза, чего от него хотят, исполнявшего поручения небезупречно, а самое главное – устававшего. И вдвойне был зол Фабиан, потому что Первый и Эраст, чтоб его, ваан Ардентен это видели. Первый, уходя на какой-то шабаш, организуемый мадам первой, пожелал Фабиану как следует отдохнуть на выходных. И тому захотелось стереть эту понимающую, насмешливую, высокомерную усмешку каким-нибудь абразивом погрубее до самой кости, до самого мозга. Время текло, казалось студенистой рекой, теплой на ощупь и чистой, лениво покачивало Фабиана, умиротворяло, и ему становилось все проще дышать; он раскинул руки и прикрыл глаза, затем рывком сел на кровати и потянулся за коммуникатором, чтобы проверить, сколько денег у него на счету. Как оказалось – предостаточно. Ни выпускные не претерпели ущерба, ни стипендия государственного сироты не была обкоцана. Более того, Фабиан ухмыльнулся, увидев, что к ней сколько-то там единиц было прибавлено: ходатайство о ее увеличении в связи с успешным окончанием школы, успешными же экзаменами на зрелость и успешным зачислением в Академию было удовлетворено. Деньги были. И было настроение показать всем этим дряхлым, самовлюбленным и узколобым государственным мужам средний палец. И Фабиан вскочил, не ощущая легкости, но успешно притворяясь, что ощущает обратное, и отправился в душ. А потом был клуб. Новомодный, с остроактуальными трехмерными проекциями самых разных созданий, от андроидов самых разных мастей и полов – все по статистике: мужской, женский и не менее трех дополнительных – до мутантов. Можно было потанцевать с рептилоидом, если захотеть. Это было отчаянно непохоже ни на клубы в городке, в котором была расположена школа, и это было понятно; все эти ухищрения напоминали о побасенках, которыми развлекал всех – всех, кроме Фабиана, то есть – Аластер – и в которые Фабиан не особо верил, и при этом именно этим побасенкам противоречили. И наверное, это было познавательно. По крайней мере, Фабиан оглядывал помещение, задерживал взгляд на проекциях чудовищ и с дерзостью, над которой сам же потешался, оглядывал толпу. Толпа, кстати, ничем от школьной не отличалась. Среднестатистический возраст в ней составлял лет двадцать. Двадцать один, ну хорошо, с половиной. И что-то подсказывало Фабиану, что возраст документальный возрасту психологическому не соответствовал вообще. Тот же Аластер, не к ночи будь помянут, мог оказаться куда более зрелым. А пока Фабиану хотелось просто танцевать. Совершенно бездумно, не отвлекаясь на будущее, думы и планы, на всех старпёров, которые его окружали в изобилии и от которых зависела его судьба, танцевать до отупения, в состоянии, походившем на отчаяние, на радостное, пульсирующее, пустотелое отчаяние, распиравшее его изнутри, и ощущать, как содрогается тело, словно подчиняясь странному карнальному ритму, одновременно и безликому, и трепетно-индивидуальному, и растворяясь в толпе. Это было странное чувство –растворяться в толпе и стоять над ней; Фабиану было просто оглядывать ее – он был достаточно высок, и при этом нечто иное, непоколебимая уверенность, вера в себя самого не допускала, чтобы он уподобился этим странным, до судорог цивильным, хлипким, вялым, изнеженным людям, которые обладали достаточным апломбом, чтобы обращать на себя внимание в этой странной тьме в этом странном очень модном клубе, но совершенно не обладали харизмой, чтобы удерживать это внимание дольше пяти минут. Он отошел к бару, заказал коктейль, ориентируясь больше на название, чем на состав, и на несколько мгновений отвлекся, чтобы перевести дух и посмеяться на собственным эгоцентризмом. Как будто в этой тьме не все кошки серы. И над его ухом раздалось мурлыкающее: – Вы позволите составить вам компанию? Голос был зрелым. Интонации – те напоминали как бы даже не Лормановские. Но Фабиан уже выпил пару коктейлей, и алкоголь смешался в желудке, и уже бурлила кровь, и юношеская самонадеянность подстегнула его: а давай-ка покажем этому псевдо-Лорману, что мы тоже не лыком шиты. Фабиан повернулся к нему. – Я разве могу запретить? – криво усмехнулся он и пожал плечами. – Я с превеликим удовольствием угостил бы вас коктейлем... – и неожиданный собеседник многозначительно замолчал, когда перед Фабианом поставили высокий стакан, перламутрово светившийся на стеклянной стойке, – я все еще могу заплатить за напиток. У меня здесь открыт счет. Фабиан осмотрел его. Отвернулся. Отрицательно покачал головой. – Я не видел вас здесь раньше, – промурлыкал собеседник, и Фабиан отлично распознал, даже не глядя в его сторону, что тот приблизился совсем незначительно и отчего-то зазвучал куда более заинтересованно. Повернувшись к нему, усевшись на высокий табурет, Фабиан оперся рукой о стойку. – Я в столице третью неделю, – словно это все объясняло, произнес он и высокомерно усмехнулся. И собеседник неожиданно заулыбался широко и счастливо. – Я с огромным удовольствием могу предложить себя в качестве гида по столичной жизни, – бархатным голосом произнес он. – Вы наверняка собираетесь поступать в Академию? Фабиан хмыкнул. Что там должно следовать дальше в соответствии с невероятным опытом Аластера? Предположение о выдающихся способностях потенциальной жертвы? И вправду, этот хрен начал высказывать догадки о великом будущем, которое ждет Фабиана, которые странно перемежались с собственными воспоминаниями о студенческом житье. А Фабиан знал только одно: ему хотелось секса. В самой атмосфере клуба было что-то возбуждающее. Эта иллюзия анонимности и одновременно – принадлежности обществу, этот жесткий ритм и подчинявшееся ему дыхание толпы, да даже эти трехмерные проекции, которые в искусственном свете клуба казались куда более живыми, и бесконечные танцполы, извилистые проходы, фосфоресцирующие стойки баров – все это увлекало, не очаровывало, нет. Одуряло. Собеседник, который так и не представился – и правда, зачем? – все рассказывал, как много он может и как велики его связи. Фабиан то оглядывал людей, то поворачивал к нему скуластое лицо с жаркими черно-карими глазами, которые, казалось, поглощали свет не хуже черных дыр, и многозначительно сдерживал улыбку, любуясь, как осекался его собеседник, как он зачарованно следил за губами Фабиана. Оставалось проверить, насколько он наблюдателен, этот анонимный многознающий псевдо-Лорман. Фабиан составил с подножки стула левую ногу, к собеседнику ближнюю, упер в подножку правую и неторопливо облизал зубы. Собеседник смог перевести взгляд с паха, с красноречивой эрекции на не менее красноречиво увлажняемые губы, но улыбнуться не смог. Попытался – и уголки губ дернулись, но не хватило чего-то, чтобы губы растянулись в пресыщенной усмешке. – Здесь есть кабинеты. – Хищно глядя на Фабиана, сказал лже-Лорман. – Есть, – великодушно согласился Фабиан. – Мы можем продолжить знакомство в одном из них, – многообещающе пробормотал лже-Лорман, нависая над Фабианом, и это откровенное обещание рассыпалось обжигающе холодными искрами по коже Фабиана. Он беззвучно засмеялся. И рядом с его левой рукой легла другая, астеничная, холеная, с длинными пальцами, с отполированными ногтями, с крупными кольцами на мизинце и безымянном пальце. Фабиан зацепился мизинцем за столешницу. И этот многоопытный хорек провел своей холеной рукой по предплечью Фабиана, казавшемуся таким многозначительно плотским на мерцавшей синими, розовыми, сиреневыми, серебристыми тонами поверхности. – Можем, – торжествующе ответил Фабиан, вставая. Лже-Лорман был хорош, невысок, изящно сложен, безупречно одет. В меру раскован, в меру же нетерпелив и совершенно безлик. Фабиан не удивился бы, если бы случайно выяснилось, что он еще и волосы красит, уступая бессердечному спруту, давно и надежно опутавшему его – тщеславию. И что подстегивало Фабиана, что настойчиво шептало ему где-то из-за левого плеча: соглашайся, не отказывайся, позволяй ему вести себя – это странная уверенность, что ему, Фабиану, этот щеголь безвреден. Кто-то другой мог бы пострадать. Но не он. И Фабиан соглашался, поддавался, не вздрагивал, когда чужая рука поглаживала его по пояснице, не разворачивался и не ломал челюсть ублюдку, потому что тот смел сжимать своими холеными ручонками его ягодицы, потому что знал: он в безопасности, и все, чем рискует – это испорченные брюки, одна из трех пар цивильных брюк, которые составляли двадцать процентов его цивильного гардероба. И еще рубашка, исправно впитывавшая испарину на спине, тоже минус пятнадцать процентов. – Лучший номер в этом вертепе, милый незнакомец, – вплотную прижавшись к Фабиану сзади, но не обнимая, с извращенной чуткостью держа руки при себе, прошептал ему на ухо псевдо-Лорман. – Первоклассный номер в первоклассном храме человеческих сладостей. Прошу вас. – После вас, – разворачиваясь к нему, ухмыльнулся Фабиан. Этот – незнакомец – аноним – засмеялся судорожным смехом и вошел в ложу. Наверное, это была ложа. На втором уровне, метрах в восьми от пола, с кривой прозрачной стеной и полом, через которые была отлично видна толпа. И диваном. И невысоким столиком с банальнейшими, отвратительнейшими, стереотипичнейшими фруктами, бокалами-флейтами и серебряным ведерком с шампанским. Этот хорек подплыл к столику и бросил на Фабиана взгляд через плечо. – Шампанского, мой милый друг? – покровительственно, черт его.., бросил он. Фабиан заставил себя улыбнуться. Закрыв дверь, он подошел к этому соблазнителю и аккуратно расстегнул пуговицу на своей рубашке. Дернул губами в понимающей ухмылке и расстегнул еще одну. – Я так понимаю, шампанское пусть охлаждается, – выдохнул лже-Лорман. Фабиан неторопливо расстегивал рубашку, глядя на него. Прицениваясь. Затем повел плечами, высвобождаясь из нее, и улыбка стекла с его лица одновременно с рубашкой, сорванной с плеч. Лже-Лорман поднял руку, наверное, чтобы ухватиться за волосы, или за шею, или за руку, возможно, поцеловать, но Фабиан был первым – он схватил его за горло. – Страшно? – кротко поинтересовался он, тяня его вверх. Этот ублюдок дрожал, вибрировал в руке Фабиана – от страха и да, да, от желания, – и от этой дрожи перехватывало дыхание, и полыхала кровь в жилах, и хотелось ликовать, и хотелось удовлетворения. У лже-Лормана округлились глаза, рука ухватилась за предплечье Фабиана, и о сладкое удовлетворение от своей дерзости – не с целью остановить, а по причине почти укрощенного рефлекса. Кабинет не был полностью звуконепроницаемым, на музыку, игравшую в динамиках, накладывались шумы из общего зала. Фабиан вел своего знакомого к дивану и рассказывал, что он хочет, чтобы с ним сделали. И тот делал, глядя на него восхищенными глазами, добавлял к желаниям Фабиана много своих, послушно становился на колени, с упоением делал минет, послушно сгибался и в блаженстве изгибался, содрогался от боли, когда ярость, глухо клокотавшая где-то глубоко в сердце Фабиана, прорывалась к поверхности и ее не удавалось укротить, и послушно же застывал, когда Фабиан резко выкрикивал что-то сквозь зубы. Этот хорек лежал весь мокрый, измочаленный, и следил за тем, как Фабиан вытирал пот и натягивал одежду. – Приходи еще, – тихо попросил он. Фабиан пожал плечами, поморщился, осмотрев рубашку на груди, неодобрительно покосился в сторону подмышек и вышел. В субботу в посольстве одного из давних и относительно надежных государств-союзников Республики проходил прием. Дата была полуофициальной: годовщина основания Континентального промышленного союза, одним из учредителей которого оно было наравне с Республикой и несколькими другими. Оно же как раз являлось и председателем этого союза; но годовщина была некруглой, особых торжеств ни союзы промышленников, ни торговые палаты не проводили, и можно было мирно и неторопливо делать политику, время от времени вспоминая экономику. Первый Консул находился с государственным визитом в южном полушарии; Второй Консул – с государственным визитом в западном, еще два – в отпуске, и что в Канцелярии, что в Консулате царило блаженное затишье. Поэтому Государственный Канцлер не сидел с книгой на веранде своего дома, а стоял с бокалом шампанского в зале для приемов посольства в компании старых знакомых. Разговор плавно перетекал от промышленных пошлин к экспорту сырья, а от него к новому налоговому законодательству и к органам, которые за него отвечали. Государственного Канцлера эти темы волновали постольку, поскольку от них зависела устойчивость его положения; он давно не организовывал подковерных баталий, а участие к ним сводил к минимуму. Для их большинства достаточно оказывалось его присутствия, и казалось, что фигура Содегберга – это своего рода талисман, там, где он, там успех. Сам Содегберг к этой своей репутации относился снисходительно, но был достаточно мудр, чтобы не притворяться, что она ему так уж безразлична. И обремененный все тем же бесконечным жизненным опытом, Содегберг никогда не притворялся, что мечтает о заслуженном отпуске. Он знал отлично: любое слово, прозвучавшее в компании, состоящей хотя бы из одного человека, может быть использовано против произнесшего его. Знал и из своего опыта, испытав на своей шкуре, знал, и нанося удар. И поэтому он не позволял себе даже полушепотом мечтать о бесконечных днях, которые могли бы быть посвящены мемуарам, орхидеям и прогулкам по песчаным дорожкам на территории какого-нибудь поселка с грифом безопасности 01, и чтобы никаких крысиных бегов. Что ему придется рано или поздно уйти в отставку, Содегберг знал. Но тешил себя мыслью, что это произойдет, когда он сам решит, и на его условиях. А чтобы этот момент как можно дольше не наступил, следовало предпринимать некоторые действия. Стефан Армушат пребывал в благодушном настроении; он охотно делился планами на отпуск, рекомендовал один курорт за другим, рассказывал об экскурсиях, которые уже запланировал и только собирался, и казалось, что его не заботит ничего, кроме погоды в аэропорту прибытия. Содегберг соглашался, любопытствовал, задумчиво смотрел то на Армушата, то в бокал, и ждал. Наверное, для начала – когда к ним присоединятся два консула и еще один член магистрата. Затем – когда разговор перейдет к новым государственным программам. Тогда проще как бы мимоходом втянуть в разговор какую-нибудь программу, инициированную лично Первым Консулом, а оттуда рукой подать до куда более личной беседы. – Кстати, я был удивлен, дражайший Аурелиус, – лукаво прищурившись, произнес Седьмой Консул. – В вашей приемной у невероятного, несгибаемого, отвратительного учтивого, ужасно выдержанного Томазина не тот ли мальчик проходил практику, который сейчас по поручениям Ардентена бегает? – Вы имели удовольствие видеть его, Гидеон? – заинтересованно спросил Армушат. – Мне кто-то с таким, знаете ли, причмокиванием рассказывал об этом мальчике. Сын того Равенсбурга, чей гарнизон в свое время попытались вырезать? – М-гм, и который был женат на очень перспективном инженере ИИ. Жаль, жаль, она была так молода, – сочувственно добавил магистр транспортного совета Константин Оппенгейм. – Вы помните ту историю? – Я помню, как в Магистрате пытались противостоять решению по присвоению их мальчишке статуса государственного сироты. – И я никогда не понимал, с чего бы. Семьи что с одной, что с другой стороны достойные. Заслуги родителей никто под сомнение не ставил. Патенты матери в любом случае стали бы государственным достоянием до его совершеннолетия. К чему было это лобби? – Личное, Стефан. – Хладнокровно сказал Содегберг. – Неприязнь к отцу Равенсбурга. Да все равно не было шансов у этого лобби. Сиротка слишком уж был хорош, а история слишком уж сентиментальной. Ну и лобби состояло из трех, максимум четырех человек. Попытка, изначально обреченная на провал. Но личная неприязнь слишком уж коварно образует слепые пятна. – Так мальчишка хорош? – масленым голосом спросил Седьмой. – Тебе бы все секретарей оценивать, – засмеялся Оппенгейм. – Разумеется. Может, мне понадобится личный, очень личный помощник. Так я буду знать, к кому обратиться. Армушат ухмыльнулся. Содегберг усердно изучал дно бокала. Затем он поднял руку, подзывая официанта. – Я неправ? – блаженно улыбался седьмой. – Мальчик сидит в приемной у Первого. Как ты думаешь, ему нужен будет безнадежно стареющий, но отчаянно молодящийся седьмой консул? – невозмутимо произнес Оппенгейм. – Ты отвратительно прагматичен, – хладнокровно огрызнулся седьмой. – В том, чтобы быть консулом, но не быть первым консулом, есть своя прелесть. Я это понял лет в сорок. Когда четвертый, что ли, раз не был избран первым. Вдруг мальчик достаточно умен и поймет это буквально завтра? – Или через двадцать два года. Когда побудет первым и решит, что ему это не нравится. Собеседники засмеялись. – Боюсь, если он станет первым к сорока годам, то он будет первым и в пятьдесят. Как ты думаешь, Аурелиус? – рассеянно оглядывая зал, предположил Армушат. – Кстати, Аурелиус, что ты думаешь о мальчишке? – спросил Девятый Консул. – Я видел его. Могу поставить на кон мое любимое папье-маше, Первый должен быть впечатлен. При более близком знакомстве тоже? Содегберг оглядел его, посмотрел на Армушата. Тот натянуто улыбался и ждал ответа с неменьшим нетерпением. – Он привлекателен, – рассудительно начал Содегберг. – И очень фотогеничен, – резко бросил Армушат. – Мы знаем. – Он привлекателен и вне фотографий, Стефан. Может очаровывать. – Содегберг подумал и добавил: – И думаю, что он не может не очаровывать. В нем есть что-то манящее. – Мальчишка с норовом, – категорично сказал Девятый. – Я говорил с твоим коллегой, Константин, с этим занудой-образовательщиком. Характеристика у этого Равенсбурга что надо. Он участвовал в таком количестве соревнований самого разного толку, что мне показалось, что у него в сутках часов этак сорок восемь. Или я настолько стар? – трагично вопросил он. Рядом с ним насмешливо фыркнули. – И при этом если бы он не попал в эту богадельню, в которой детей третируют как скаковых лошадей, а, скажем, связался с криминальными структурами, кто его знает, какого бы колосса он создал со своей-то энергичностью. Структура виртуальной психологической личности очень сильно центрирована. Очень ярко выражен волевой комплекс. Способности значительно выше средних. Но это очевидно и по аттестату. – И все это старый хрен Колмогоров выложил тебе просто потому, что ты консул? – Оппенгейм поджал губы. – О тайне частной информации, особенно в случае с сиротами, особенно государственными сиротами, он совсем не помнит? – Осмелюсь напомнить, Константин: я возглавляю комиссию по утверждению государственных стипендий. Этот Равенсбург будет получать ее в Академии. Как один из лучших выпускников Республики. Естественно я получил доступ к его личному делу. Армушат отставил бокал. – Мне интересно, Олег, – многозначительно начал он. – Мне очень интересно. Девятый консул вежливо улыбнулся ему. – Когда ты читал его дело, знакомился с его виртуальной личностью, тебе не казалось, что ты знакомишься с первым? Содегберг внимательно смотрел на Армушата. – Возможно, – ответил девятый. – Они оба относятся к доминантному типу личности. С этим не поспоришь. Поэтому, кстати, Гидеон, ты едва ли увидишь его в своих помощниках. Он любит возглавлять. И он последовательно возглавлял класс, общества одно за другим, спортивную команду, школу. Наверняка и в Академии он не остановится. – Тогда что этот мальчишка делает в приемной первого? – спросил Армушат. – Верней, не так. Что в приемной первого делает этот мальчишка? Он повернулся к Содегбергу. – Что-нибудь более изящное, гибкое не было бы разумнее? А не этот... скиф. – Этого добра у первого было очень много, – флегматично отозвался Содегберг. – Тебе ли не знать. Армушат поморщился. – Кстати, Олег. – Внимательно посмотрев на Содегберга и Армушата, произнес седьмой. – А как обстоят дела с сексуальной личностью? – Устойчивая бисексуальность, – лениво отозвался тот. – Причем что интересно, сам эрос развит не так чтобы очень. Скорее недоразвит. В этаком, знаешь ли, сомнабулическом состоянии. Мальчишку куда больше интересуют способы достижения цели, чем сама цель. – И вот тут я просто озадачен, дорогой Аурелиус, – Седьмой сделал пару шагов и остановился напротив Содегберга. – Как это стыкуется с Первым? – Отлично стыкуется, Гидеон, – неожиданно протянул Армушат. – Хочешь поспорить? В который раз Фабиан удивлялся способности Эраста предугадывать появление Первого Консула. Только что он сидел развалясь, лениво изучал какие-то документы – и вдруг как солнечный зайчик пробежал по столу: Эраст сидит выпрямившись, сосредоточенно смотрит на экран и лицо его выражает величайшую озабоченность судьбами мира. Его примеру следовал и Фабиан. Не подводила, надо сказать, такая наблюдательность. Потому что первый врывался в приемную примерно через минуту после маневров Эраста. И каждый раз как будто воздух в огромном помещении внезапно разрежался, или наоборот загустевал до желеподобного состояния, или наоборот – становился упругим и одним ударом вышибал весь воздух из легких. Фабиан упрямо заставлял себя смотреть первому в глаза, отвечать вежливо, но не звонким, восторженным, почти меццо-сопрановым голосом, который внезапно прорезался у Эраста, а так, как говорил бы с Эрдманом на классном часу – ровно, признавая, что тот вроде как рангом повыше, а попутно намекая, что это ненадолго. Первый играл с ним в свои непонятные игры. Требовал принести кофе, и то находил его отвратительным и высказывал свое недовольство в потоке язвительных, агрессивных, болезненно жаливших фраз, то тот же кофе, приготовленный тем же автоматом из тех же бобов признавал восхитительным и выражал это в бесконечном потоке приторно-сладких, одурманивающих, обезволивающих фраз. Кофе был один и тот же. Настроение у первого – разным. И он с крайней неохотой поступался этим правом – быть непредсказуемым. Эраст относился с удручающим снисхождением к таким пикам настроений первого, и Фабиан хотел бы последовать его примеру, но было в этом человеке что-то, что будоражило, заставляло сердце гулко бухать в груди или замирать, словно над бездной; Фабиан иногда ненавидел его, когда этот самовлюбленный павиан смел говорить о его отце пренебрежительно: мол, самонадеянный Равенсбург, который предпочел умереть героем, а не жить простым офицером, потому что он слишком любил себя и совершенно не любил близких. Или: милый мальчик Фабиан, вы действительно считаете себя достаточно одаренным, чтобы изменить не только весь мир, но и свое ближайшее окружение? Фабиан восхищался им, когда Первый с хищной издевкой демонстрировал всем: он первый. Это проявлялось в мелочах; первый не гнушался подчеркнуть, что есть Консулат, а есть он. Ему не хватало изящества, как у того же Содегберга – о, этот старик был той еще язвой, элегантно разъедающей плоть прямо до костного мозга. Но эффективности у первого было не отнять. Эффектности тоже. Он – Первый Консул – требовал, чтобы его служба была первой, его эскорт был первым, его выступления были... потому что были консулы, и был он. Фабиан делал обзор инфоканалов время от времени, причем ценной в этом занятии была именно его неискушенность, и даже он отмечал: народ знал его – и остальных консулов. Самым сложным было сообщать результаты таких обзоров первому. Того могли заинтересовать машинные алгоритмы анализа лингвоповедения, а могло личное мнение Фабиана. И в любом случае тот не знал, как будет реагировать первый – с одобрением или наоборот. В любом случае, похвала ли, критика – первый бил больно. А Фабиан все не понимал, имеет ли он право сметь, быть дерзким, да пусть даже по-детски огрызаться. Первый едва ли скажет. Эраста спрашивать – сама мысль об этом вызывала у Фабиана тахикардию, и он зло сжимал губы; но даже если бы отношение к нему у Фабиана было иным: тот просто не знал. Впрочем, Фабиану оставалась одна неделя до конца практики. Затем полторы недели, на которые у него пока еще не было планов. И учеба. Само это слово звучало странно. Очень странно: учеба. Его снова будут чему-то учить. Он снова будет чему-то учиться. Какие-то жалкие два месяца назад он предвкушал учебу в Академии, но она была чем-то эфемерным, недостижимым; за полторы недели до начала учебы она казалась миражом, и при этом – ну Академия, ну дверь во взрослую жизнь. После Госканцелярии, Консулата и особенно после личного контакта с Первым Консулом на Фабиана было очень трудно произвести впечатление. Ровесники казались ему чуть ли не простейшими существами. Народ повзрослее – самовлюбленными инфантилитами, цивильные увлечения – смешными до глупости, сам он три месяца назад – идиотом. В восемнадцать лет очень легко прожить за полгода не одну чужую жизнь; куда сложнее начать жить свою. Первый вошел в приемную секунд через двадцать после того, как Эраст, а за ним и Фабиан принял деловой вид. Он замер на пороге и сухо сказал: – Эраст, кофе. И оба ко мне. Он стоял у окна и смотрел на небо. Наверное, люди слишком утомили его, чтобы по доброй воле удостаивать их лишнего взгляда, пусть и из окна. Эраст поставил поднос с кофе на стол и замер. – Садитесь, – бросил первый, не поворачиваясь. Эраст подчинился. Фабиан недоуменно смотрел на него. – Садитесь, черт побери! – рявкнул первый. Фабиан подчинился. После бесконечной паузы первый развернулся и пошел к столу. – Что в 47 округе творится, знаете? – Согласно официальным инфоканалам, была совершена диверсия, в ней подозревается группировка «Эрета», расположенная за границей, по контрразведочным данным, представленная и в юго-восточных округах. До совершения диверсии ее членами возможно проводились различные агитационные действия, призванные дестабилизировать ситуацию. В результате работа энергодобывающих предприятий саботирована, население волнуется, муниципальные власти неосмотрительно затребовали поддержку войск. – И в результате? – усевшись, спросил первый и наклонил голову. – Бунты, – просто ответил Эраст. Первый закивал головой. – Я лечу туда, – со странной смесью желчи и смирения произнес первый. – Завтра. Сразу после полуночи. Ты остаешься здесь. Равенсбург летит со мной. – Вы уверены? – осторожно спросил Эраст. – Это выглядит... своеволием. – Мне нужен личный помощник. И личный помощник нужен мне лично, а не удаленно. Я эти трехмерные штуки не признавал и не признаю. Лакеям тех идиотов я не доверяю, среди них могут быть, хм, эретийцы. А ты нужен мне здесь. Потому что... – и он снова наклонил голову. Эраст покосился на Фабиана. – Консулат, – сказал он, глядя на первого. Тот кивнул и взял чашку. – Равенсбург, через три часа заканчиваешь работу, едешь в свой клоповник, отдыхаешь и готовишься в полночь выехать в аэропорт. – Он шумно выдохнул и откинулся на спинку кресла. – Господин первый консул, что произошло на самом деле? – спросил Эраст. – Почти то же, но без «Эреты». – Первый поморщился. – Она вообще существует? – мрачно спросил Фабиан. Первый и Эраст повернули к нему головы. – Эраст, – ехидно спросил первый, – и каков ответ? – Сорок два*, – широко улыбаясь, ответил тот. – Доволен, Фальк ваан Равенсбург? Фабиан с трудом оторвал от Эраста взгляд и перевел его на первого. – Вполне, – процедил он. – Хорошо, – неторопливо выговорил первый. – В четырнадцать ноль-ноль третий что-то там будет совещать, приглашен урезанный магистрат. Эраст, идешь со мной. Ты, Равенсбург, остаешься за главного. Надеюсь, Эраст показал тебе, на какие кнопочки не нажимать ни в коем случае? – Он оказался достаточно коварным и уже позволил мне их нажать. Я научен горьким опытом. Вы можете быть спокойны за судьбу автоповара. – С каменным лицом ответил Фабиан. Первый засмеялся. Эраст смотрел на Фабиана круглыми глазами. – Все, пошли вон! Оба! – внезапно рявкнул первый. – Вон отсюда! _________ * 42 - https://ru.wikipedia.org/wiki/Ответ_на_главный_вопрос_жизни,_вселенной_и_всего_такого