Факелы на зиккуратах

Это все казалось поначалу невинной простудой. В помещении было жарко, на улице – прохладно, да еще чай со льдом, который предложили Абелю его друзья. Перелет, переезд, присутствие на открытии чего-то колоссального, и все – под изморосью. Да еще времени остановиться и прислушаться к себе было не очень много: очередная государственная программа, на основании которой разрабатывается не один проект, и Абелю выпадает руководить кое-чем, очередное выступление по этому поводу, очередная реконструкция лаборатории; встреча с Михаилом Томазиным, который осторожно, но очень непреклонно сообщил Абелю, что отныне у него есть кое-какие обязательства не только перед научным центром, но и перед Фабианом, а как следствие – консулатом и республикой. И если все эти организационные моменты берут на себя Томазин и Альберт, а Абелю оставляют чисто формальные вещи вроде появления там и там, то от последнего отвертеться не получится. Абель грустно смотрел на Томазина, на лист с мероприятиями на ближайшие три месяца, снова на Томазина и тяжело вздыхал. Встреча с Руминидисом, который представил ему людей, которые будут сопровождать его всегда и везде, потому что новый статус накладывает и новые требования к безопасности; проверка коммуникатора и квартирки Абеля, и снова минимум времени на то, чтобы перевести дыхание. Фабиан, требовавший внимания – всего внимания Абеля, иногда походивший на вконец оголодавшую дворнягу, дорвавшуюся до полной миски и доброго хозяина и уверившуюся в том, что это навсегда, до такой степени жадно он заполнял собой все свободное время Абеля. Он, казалось, был полностью лишен способности оставаться незаметным, совершенно не желал довольствоваться малым, жил по принципу «все или ничего». Он хотел всего Абеля, со всеми его мыслями, надеждами, планами, убеждениями, алчно знакомился с мельчайшими деталями из его жизни, его привычками и – Абель очень не хотел применять это слово, но честность, черт ее бери, требовала именно его – душил своей заботой. Говорить ему, что нездоровится, значило как минимум полное обследование в первом медицинском центре. Потом это открытие какого-то там центра – Михаил Томазин сообщил ему уйму бесполезной информации, включая гостей, с которыми не мешало быть особенно любезными, и тех, кого можно бесцеремонно игнорировать, прошелся с ним несколько раз по протоколу, остался доволен. Абель терялся, не понимал, что делает – просто сидит в своем кресле рядом с Фабианом – и зачем? Он продрог, хотя на улице было совсем не холодно, не мог отогреться, когда они переместились в помещение. Но говорить это Фабиану, великолепному, блистательному, уверенному в себе и в новом начинании, все время оглядывавшемуся на него, словно он не верил, что Абель с ним, рядом, счастливому от этого, с глазами, которые полыхали такой восхитительной радостью, было неловко. Хотелось быть достойным его, хотя бы не подвести, что ли. Первый кашель был совсем незаметным, и Абель был слишком утомлен, чтобы еще и на это обращать внимания. Фабиан, пристально следивший за его самочувствием, видел, что Абель утомлен, настаивал на постельном режиме и отмене всех мероприятий. Абель – артачился. Потому что хотел чуть больше времени провести с Фабианом, прикоснуться еще раз к иному миру, который тот неожиданно подарил ему, да просто – побыть на людях, развлечься болтовней на самые разные темы, покупаться в лучах их восхищения. Ну да, и это тоже; Абелю нравилось нравиться, да еще и этот совершенно новый мир, в котором говорят на таком криптоязыке, что лучшие шифровальщики посыпают голову пеплом, разрывают в отчаянии робы, – полу-, четвертьнамеки, движение бровей, которое говорило собеседнику больше бесконечных простыней с подробностями; эти беззастенчивые люди, которые нагло флиртуют что с Абелем – калекой, черт побери, что с Фабианом – ну тут-то хоть ясно,и совершенно не обижаются ни на дерзость Абеля, ни на хлесткую язвительность Фабиана: этим двоим и не такое можно. И снова Абель был слишком усталым, снова отмахивался от требований Фабиана провести день дома и отдохнуть как следует, под надзором медперсонала, снова не хотел признаваться никому, а в первую очередь себе, что чувствует себя все хуже. Когда у Абеля установили пневмонию, он обреченно склонил голову. Снова больница. Снова обследование. Снова лекарства дополнительно к тем, которыми его уже который год пичкали на постоянной основе. Процедура их изготовления была стандартной: анализ тканей, анализ крови, на его основе и с учетом генетического кода модифицируются стандартные лекарства. Ничего неожиданного. Все рутинно. И все – в больнице. Вдали от Фабиана. Он-то стремился постоянно находиться рядом с Абелем. Палата была огромная, при необходимости Фабиан мог и переночевать в ней; причем эта необходимость возникала каждый вечер, и каждое утро Фабиан пытался украсть у себя – главного консула еще пару минут, чтобы подольше побыть рядом с Абелем. Все это время тот бодрился, возмущался, что с ним носятся, как с беспомощным младенцем, делал вид, что у него все хорошо, строил планы на ближайший отпуск, позволял Фабиану говорить о будущем, давил кашель. Он уходил – и Абель изможденно закрывал глаза. Фабиан наверняка знал, что дела обстоят куда хуже, чем пытался представить Абель, но подыгрывал ему, притворялся, что верит и его бодрости, и оптимизму. Абель старался занять себя, чтобы не сходить с ума от бесконечных однообразных часов в палате и не поддаваться тоскливому, вязкому, удушающему желанию закрыть глаза и не открывать их больше никогда. Он завел блог: глупо было бы отнекиваться, пусть никто от него ничего такого не требовал, но Альберт заметил как бы невзначай, что у жены Севастиану есть такой виртуальный дневник, в котором она делится впечатлениями, наблюдениями о каких-то якобы незначительных событиях, выкладывает неофициальные отчеты о мероприятиях, в которых принимала участие, сообщает свои впечатления о посещении концертов, спектаклей и прочей фигни. В случае с Абелем это тем более имело смысл, потому что в нем он мог совмещать две стороны своей жизни, помимо той, завязанной на Фабиане: свои научные изыскания, разумеется, предварительно согласованные с определенными лицами – непосредственным начальством, Фабианом, не в последнюю очередь Руминидисом, свое самочувствие – немного отретушированные сообщения, и плюс к этому информация о новейших достижениях. Абель упорно заставлял себя заниматься этим. Помнил по собственному опыту: достаточно один раз повесить голову, опустить руки, и в этот омут тоски и отчаяния затягивает все сильней, и сил выбираться из него остается все меньше. А еще ему страстно хотелось жить. Никогда раньше Абелю не приходилось оказываться лицом к лицу с причиной, ради которой стоит, непременно следует жить, и даже невозможность ощутить всем своим телом жар тела Фабиана, ухватиться рукой за его руку, закинуть ногу на его ногу не умаляла той причины: желания пройти рядом с ним хотя бы десяток лет. Но Абелю казалось – с каждым приступом кашля, с каждой волной испарины, что у него все меньше и меньше остается времени. Еще и эта болезнь, которая упорно не хотела отступать. Фабиан чувствовал это. Никогда не обращал внимания на чувства; существовал – инстинктами, когда нужно было выжить, прыгнуть повыше, когда хотелось побаловать тело. Жил – разумом, когда нужно было оценить перспективы своих решений; подчинял разум то жажде жизни, то иррациональной мечте оказаться не просто первым среди равных – первым и единственным. Чувства в таких обстоятельствах только мешали. Что они, помогут забраться еще на один этаж, одолеть еще один лестничный пролет? Что они, защищают? Скорей наоборот, удерживают, заставляют осторожничать. Фабиан столько времени держал их под контролем, считал, что укротил полностью, никогда не обращал на их вялые трепыхания до того момента, как наглый мальчишка обозвал его пятым павлином и начал обращаться с ним, как со служкой, чтобы в следующую секунду дать понять: помню-помню, вы тут вроде как власть имущий, ну-ну. И словно плотину прорвало. Он заполучил его в свое безраздельное пользование, и это было самой простой победой. Другие, пробиравшиеся в его жизнь раньше, пытавшиеся занять место в ней, цеплявшиеся за него когтями, зубами, чем угодно, проявляли куда больше ловкости на самом первом этапе; их было куда трудней завоевать: их опыт был несоизмерим с опытом Абеля – его отсутствием. Абель, наивный мальчишка, долго не понимал, что все те танцы, которые выплясывал вокруг него Фабиан, – это триумфальные танцы, и плевать бы ему на это. Все эти условности вроде флирта, ухаживаний, приручений хороши для тех, кому есть от чего отталкиваться, у Абеля же было не то прошлое, в котором находилось место этим ритуальным играм. Он и принимал Фабиана как хорошего друга, как очень близкого друга; неожиданно осознав, что мотивы, по которым Фабиан ошивается рядом, совсем не бескорыстны, Абель попытался оттолкнуть его – не мог не сделать этого, совесть бы не позволила, и был ведь искренним, старался настаивать, но его желания заключались совсем в ином, не в последнюю очередь – в желании защитить себя. Фабиан видел это – и упорствовал, насаждал свою волю, потому что был уверен: она не противоречит воле Абеля. Хотя даже если и противоречила, что с того? Не был бы он собой, если бы не сумел убедить Абеля в верности своего решения, а от попытки расстаться полюбовно – отказаться. И когда он сидел в студии рядом с Аластером, напротив Марины Вейсс, когда это слово неожиданно сорвалось с его языка, когда Аластер произносил свою тираду, Фабиан осознавал всем своим существом, что совершил куда больше, чем намеревался, что отныне они – одно; и даже когда Абель ругался, плевался ядом так, что Велойч бы обзавидовался, они оба понимали: отныне они – одно. И, наверное, тогда Фабиан ощутил нечто незнакомое, о чем не задумывался, на что не обращал внимания, о чем если слышал, то отмахивался пренебрежительно: он чувствовал, мог обозначать свои чувства, чувствовал и то, чем жил Абель. Он гордился Абелем. Читал записи в его блоге – гордился. Связывался с Елфимовым, интересовался, как дела в том или ином проекте, как бы между прочим осведомлялся и о проектах, в которые был включен Абель, – и гордился. Потому что несмотря на болезнь, Абель не отказывался и от своих занятий. Говорил с медперсоналом в медицинском центре, в котором был размещен Абель, – гордился: мальчишка отказывался унывать, хотя бы прилюдно не позволял себе слабость. Гордился им, когда они оставались наедине, и Абель давал волю дурному настроению, капризничал – но осекался, затыкал себя, заставлял успокоиться и извинялся. Когда сам Фабиан увлекался рассказами о том, что сделал, что хочет сделать, забывал обращать внимание на Абеля – он, ловкий оратор, способный манипулировать любой аудиторией, наедине с Абелем враз утрачивал всю свою ловкость – и в ответ слышал что-то вроде: «Ты помещением не ошибся? Это тебе не студия первого инфоканала», или: «Визионерством занимаются в часовне в главном комплексе, ты, главный павлин», или что-то иное, – он гордился. Абель становился неотъемлемой частью его жизни; Абель уже стал его сердцем. Но врачи, осмотрительно подбиравшие слова понейтральней, признавали, что очень недовольны тем, как проходит лечение. Штучные лекарства не действовали; проверенные методики давали сбой. Медперсонал уже был вынужден отказаться от двух сетов антибиотиков, которые после тестирования гиперкомпьютером центра казались эффективными: даже с учетом особенностей метаболизма, даже с учетом основной болезни Абеля эти антибиотики действовали либо слишком слабо, нисколько не помогая, либо слишком сильно, отравляя Абеля. И он становился все слабее, провожал Фабиана таким взглядом, что тому казалось: этот день может стать последним, но затем взбадривался, выгонял его, хотя это могло стоить Абелю последних сил. Записи в блоге становились все более краткими и все более редкими. И даже когда врачи сказали, что анализы стали получше, Абель не взбодрился. Он словно отгораживался от Фабиана: отказывался говорить с ним, начиная с раннего вечера делал вид, что спит, хотя это выглядело неубедительно, требовал по утрам, чтобы Фабиан не задерживался у него слишком долго, чтобы не опоздать на свои очень важные дела, отказывался говорить о своей работе. И Фабиан сорвался. Наорал на Абеля, обвинил его в эгоцентризме, в том, что он упивается своим несчастьем, упорствует в нежелании принимать помощь, отказывается думать о других, которым тоже достается. Хлопнул дверью, отправился в консулат, на привычный вопрос Альберта о самочувствии Абеля рявкнул, что все просто замечательно, как и должно быть у этого куска плоти, сорвался на Севастиану, который попытался потребовать что-то совершенно невинное, вроде личного участия главного в каком-то проекте. Весь день прошел в таком духе. Фабиан с трудом сдерживался на проходном заседании сената, его злила медлительность, с которой сенаторы обсуждали какой-то дежурный вопрос, обсасывая его со всех сторон, словно ничего более важного не существовало ни в сенате, ни в столице, ни в республике. Рявкнул на Руминидиса, который осмелился сострить по поводу его тонкой душевной организации. Наорал на Томазина, потребовавшего пяти минут времени для согласования нескольких встреч. Выгнал всех и потребовал, чтобы не смели беспокоить его со всеми своими идиотскими делишками. Томазин кисло поглядел на дверь в кабинет Фабиана, уселся за свой стол с таким видом, словно весь мир начал страдать диареей, и сложил руки на груди, всем своим видом изображая: я больше ничего не буду делать. Альберт, посмотрев на него, связался с медцентром. Его разговор заинтересовал Томазина до такой степени, что он решил проверить, как дела в блоге Абеля. Альберт отключил коммуникатор. – Последняя запись в блоге Аддинка – за позавчерашним числом, – задумчиво глядя на экран, произнес Томазин. – С самочувствием господина Аддинка все в относительном порядке. Изменений нет, – ответил на это Альберт. И они молчали, не зная, ни что сказать, ни что делать с полученной информацией. Было бы понятно, если бы Фабиан продолжал пребывать в состоянии отчаянной готовности к худшему. Было бы понятно, и если бы сведения о здоровье Абеля были пессимистичными. Но кажется, причина для дурного настроения Фабиана заключалась в чем-то ином. Альберт, мельком глянув на Томазина, связался с Абелем. Томазин встал, якобы чтобы прогуляться, подошел к окну, затем стал у стола Альберта, стараясь оставаться незамеченным для камер. Альберт игнорировал его, но использовал не наушник с микрофоном, а громкую связь. Абель пребывал в унынии. Он говорил нехотя, отвечал односложно, избегал глядеть на собеседника, всем видом давая понять: оставьте в покое. Альберт интересовался, будет ли Абель в состоянии сопровождать Фабиана на приеме в посольстве через две недели. Абель отказывался. – В таком случае я предложу господину главному консулу кандидатуры лиц, которые возможно будут сопровождать его? – ровно спросил Альберт. У Томазина округлились глаза. Он попытался заглянуть на экран, но поостерегся. – К сожалению, этого требует протокол. Ранее, когда должность главы республики была не столь однозначна, требования к господам консулам предъявлялись менее жесткие. Сейчас мы, увы, вынуждены следовать негласным требованиям дипломатического этикета. Вы не будете против магистра по делам семьи госпожи Мириэллы Стаффолд? Я пришлю вам данные о ней. И, возможно, вице-консул Бартоломей Якобс. Он состоит в штате господина Кронелиса. Разговор закончился. Альберт сложил руки перед собой, и на лице его угадывалось неодобрение. – Ну? – требовательно спросил Томазин. – Кажется, ему действительно все равно. – А если направить к нему психотерапевта? Альберт посмотрел на него и снова перевел взгляд на экран. – А если он откажется от его помощи? Томазин опустил голову и отошел от стола. Фабиан находил тысячу причин, чтобы задержаться на работе. Они обнаруживались с легкостью, эти причины, но не обладали магическим действием, на которое он рассчитывал. Ни совесть не соглашалась не мучить его более, ни от беспокойства не удавалось избавиться. Фабиан отказывался связываться с медицинским центром, чтобы узнать, как дела у Абеля, не собирался и спрашивать об этом же у Альберта: справный этот человек наверняка знал, может даже, знал чуть больше, чем хотел бы Фабиан. Но помимо беспокойства, помимо робких укоров совести, Фабиана пожирало и еще одно страшное чудовище: его уязвленное самолюбие. Пусть Абель триста раз больной, пусть для всех его болезнь – обе его болезни – это не в последнюю очередь приговор, но он ведь сам, добровольно принял на себя и кое-какие обязанности. Одна из них: находиться рядом с ним, первым, главным, стоящем наверху, поддерживать его, не отвлекать от дел, которые могут определять судьбы десятков тысяч людей, а стоить сотни миллионов талеров, на свои капризы. И вместо того, чтобы не казаться мужественным – оставаться им, таким, каким его узнал Фабиан, Абель беспардонно, инфантильно, безответственно предпочитает упиваться собственным горем, забывая о других. Наверное, еще тяжелей было оттого, что эти обвинения были чрезмерны, но и основание какое-никакое для них водилось. Эта иллюзия справедливости была опасна, и в том состоянии, в котором находился Фабиан, она и подстегивала его злиться дальше, обвинять Абеля, оправдывать себя. Альберт вошел, чтобы положить перед Фабианом папку с документами, сделать ему кофе, задержался на пару секунд в ожидании распоряжений. Фабиан поднял на него угрюмый взгляд – и Альберт собрался было говорить, что состояние доктора Аддинка остается без изменений, врачи обсуждают возможности новехонькой, свежеиспеченной, вот прямо только что из экспериментальной стадии терапии. И растерянно заморгал, когда Фабиан глухо сообщил: – Скажи Руминидису, что после ужина в сенате я еду в «68». Не хочет оскорблять свою чуткую артистичную душу, пусть убирается восвояси, в отпуск, к дьяволу, я обойдусь рядовыми мундирами. Главный консул, который отправляется в один из самых элитных клубов? Это совсем не то, что один из консулов, например, пятый, еще пятый, не раз замеченный в них. И Альберт неодобрительно выдохнул. Фабиан грохнул кулаком по столу. – Вон отсюда, – процедил он. Руминидис приставил к Фабиану надежных, опытных, невзрачных с виду сотрудников – на кой ляд еще и к охране внимание привлекать, словно недостаточно было того, что Равенсбург отирается в клубах. Сплетники возбудились; самые злоязычные многозначительно усмехнулись: недолго продлился странный роман неугомонного Фалька ваан Равенсбурга, как выясняется, самых невероятных душевных качеств и самого проницательного ума недостаточно, когда они не заключены в привлекательную оболочку. Фабиан же бросал равнодушные взгляды на сцену, время от времени оглядывал зал и снова обращался к своим собеседникам: двум экспертам из магистрата и одному вице-консулу. О чем они там говорили – кажется, о чем-то серьезном, Фабиан не мог упомнить. Ему было все равно. Он привычно сжимал в руке коммуникатор, хотя упрямо отказывал себе в надежде получить одно-единственное, совсем короткое сообщение от Абеля, пытался убедить себя, что вокруг творится что-то интересное, и вынужден был признавать: он начинает ненавидеть этот вечер. Глубоко за полночь, скорее, ранним утром, он высаживался на посадочную площадку на крыше своего дома, отправлял охрану восвояси и спускался в квартиру. И во рту у него был странный привкус: словно прокисшего джема съел, заплесневевшей водой запил. Придя домой, Фабиан выпил бренди, и еще бренди, чтобы убрать гадкий привкус, но, когда понял, что не получилось, запустил стаканом о стену и вышел на балкон. И стоял под сизым небом, которое все огни в мире не могли расцветить, подставлял лицо гадкой измороси, пытался убедить себя, что все отлично, что ничего особенного не случается, – и тщетно. Вот он, на самом верху, знает, что он совершил невероятное, забрался на вершину, которую, по большому счету, сам же и создал, подчинил себе одному такого колосса – и готов проклясть тот зиккурат, на который взобрался, потому что сам же и делает все возможное, чтобы так и стоять на его вершине – один, открытый промозглым ветрам, в окружении чадящих факелов. Фабиан тихо завыл, ухватился за волосы и заорал. Утром он был мрачен, слушал Альберта, затем Томазина, затем главу отдела по связям с общественностью, затем Севастиану, Кронелиса, еще кого-то, и думал о чем угодно, только не о том, что говорили ему. А о том, что Абель все молчал. О том, что Альберт ни слова не сказал о нем. Что Томазин ведет себя подчеркнуто официально, словно упрекает его в чем-то. Главные сплетники инфоканалов не преминули отметить, что главный консул находился в клубе «68», причем его в кои-то веки не сопровождал его партнер, зато – сопровождали эксперты и вице-консул, которые специализировались на новых технологиях, и не значит ли это очередной рывок НТР? Можно было вздохнуть с облегчением, сплетни забродили, но не те, которые оскорбили бы его и ранили Абеля, но легче не становилось. И настроение ухудшалось, хотя еще утром Фабиан считал, что хуже быть просто не может. Он вызвал Альберта. Глядя в сторону, стараясь звучать как можно более безразлично, он спросил: – Как дела у Абеля? – Без изменений. Врачи умеренно оптимистичны. – Скучным голосом сообщил Альберт. Фабиан посмотел на него – Альберт стоял, глядя куда-то вверх. Фабиан хотел выгнать его снова, как вчера, и тянул. После бесконечной паузы Альберт сообщил все тем же тусклым, безэмоциональным голосом: – Теодор сообщил также, что доктор Аддинк пригласил доктора Агазариана. Фабиан выгнал его. Заметался по кабинету. Заставил себя успокоиться, даже смог вернуться к делам. Вечером сказал Альберту, чтобы сообщил охране, что они едут в центр. В гараже он замер на секунду, увидев у машины Руминидиса собственной персоной. Скрипнул зубами, молча уселся в машину. Руминидис тоже не счел нужным поздороваться. Но он был доволен. Это чувствовалось по всей его фигуре, по особому, одобрительному молчанию, даже по тому, как он сдерживал улыбку. Фабиан шел по коридору уверенной походкой, словно нисколько не сомневался ни в себе, ни в Абеле, ни в том, что солнце встает по его желанию. А перед дверью был вынужден собрать все свое самообладание, чтобы браться за ручку двери уверенной рукой и входить в палату все той же решительной походкой. Рядом с кроватью Абеля сидел Енох Агазариан собственной персоной, пил кофе, лоснился от счастья, вскочил, когда Фабиан вошел, рассыпался в приветствиях, поинтересовался, как прошел день. Абель покосился на него и отвернулся. – Неплохо, – вежливо ответил Фабиан, избегая глядеть на Абеля. Но он встал рядом с кроватью, провел пальцами по его плечу, затем нагнулся и легко поцеловал его в щеку. Поставив стул, он уселся, взял руку Абеля. Счастье, что она была не в экзопротезе. Счастье, что Абель ощущал прикосновения. Фабиан обратился к Агазариану: – Но я удивлен видеть вас здесь. С другой стороны, следует ли радоваться и мне? Абель? – Ты можешь порадоваться в этом дурацком «68» со своими вице-консулами, – огрызнулся он. Фабиан ухмыльнулся, поднес его руку к своим губам, легонько прикусил палец. – Для обсуждения потенциальных тем деятельности это не самое худшее место. Пафосные загородные клубы с серебряными столовыми приборами и унылым струнным трио могут иногда отвратительно действовать на нервы, – беспечно отозвался Фабиан. Абель негодующе хмыкнул. Агазариан переводил настороженный взгляд с него на Фабиана и не очень хорошо представлял, что следует делать. – Кстати, хочешь побывать там? – Гад, – прошипел Абель. – Скажем, на следующих выходных. Твои врачи уверены, что к тому времени тебя уже могут выписать. – Самовлюбленный павлин, – огрызнулся Абель. – Восхитительная самокритичность. – Ты не разглядишь ее, даже если она свалится тебе на голову. – Если мне на голову свалится твоя самокритичность, боюсь, я буду погребен под ней навечно, – озорно улыбнулся Фабиан. Абель непроизвольно улыбнулся. – Зараза консульская, – буркнул он куда более миролюбиво. Фабиан посмотрел на Агазариана, улыбнулся, пожал плечами, сжал руку Абеля в своих руках. – Так каковы результаты вашего визита, Енох? – поинтересовался он. Как бы между прочим, словно о чем-то, что интересовало его в последнюю очередь, что было несущественным, но могло оказаться приятным, не более. И Енох Агазариан начал рассказывать. О проекте, который самую малость продвинулся вперед, о механизме лечения, который был немного скорректирован с учетом некоторых новейших открытий, о группе пациентов, которую уже сформировали, и о тех результатах, в которых уже можно не сомневаться. Для Фабиана в его монологе было совсем немного нового. Он-то знал все то, что рассказывал Агазариан, потому что не переставал интересоваться. Но когда он поглядывал на Абеля, то начинал волноваться вместе с ним, потому что не в силах был оставаться спокойным, ощущая, чувствуя те волны страха, неуверенности, робости, робкой надежды, которые исходили от него. – Я очень рад, что Абель согласился принимать участие в нашей программе, – закончил Агазариан. – Знаете, не в последнюю очередь потому, что чем больше мы занимаемся нашей программой, тем больше мы убеждены, что она помогает. До сих пор у нас не возникло необходимости исключать ни одного из участников, хотя Абель не даст соврать, мы слишком часто вынуждены прерывать исследования, потому что в программе не остается ни одного пациента. И насколько позволяет нам судить статистика, мы уже можем рассчитывать на продление жизни пациентов в два, а то и два с половиной раза. А мы еще в самом начале. Он бережно похлопал Абеля по руке. – Абель, милый, я опытом своим вынуждаем не быть слишком оптимистичным. Не та у меня тема, чтобы можно было так просто разбрасываться обещаниями, – продолжил он. – Но здесь, в данном случае, моя вера подтверждается и цифрами. Ты сам видел эти интервью. Абель усмехнулся, закашлялся, обреченно вздохнул. – Дядюшка Енох, я очень хорошо знаю, как ловко вы берете интервью. Можете самого ушлого типа подвести к каким-нибудь таким, неоднозначным, скажем так, высказываниям, – буркнул он. – Этим интервью верить – последнее дело. Тем более не коллегам, а пациентам. Ладно, – неожиданно буркнул он. – Я уже все равно согласился, так что отправлялись бы вы домой. Фабиан смотрел на него, думая, что не мешало бы сказать что-то, и никак не мог подобрать слова. – Абель, милый, – наконец сказал он. – Это очень решительный поступок. Тем более терапия обещает быть не самой легкой. – Я хочу жить, Фабиан, – отчаянно посмотрев на него, прошептал Абель. – И хочу жить качественно, черт бы тебя подрал, главный ты павлин. И раз ты можешь всему миру кукиши показывать и смеяться над этими сенильными идиотами в сенате, то что, я не могу своей трусости кукиш показать? Он покосился на Агазариана, шмыгнул носом, обиженно протянул: – Ну вы еще здесь... Фабиан прижался лбом к его руке. Они долго молчали, когда Енох Агазариан ушел. Фабиан обнял Абеля и спрятал лицо где-то на его плече. – Абель, милый, ты же каждым днем твоей трусости кукиш показываешь, – прошептал он, поднимая голову. Положив ладонь на его щеку, осторожно поцеловав его в губы, продолжил: – Знать бы, во что мы ввязываемся, невероятный ты человек. Абель молчал, растерянно моргал, время от времени сглатывал слюну. – Нацепи мне протез, – наконец попросил он. – Я тоже хочу тебя потискать. Идея, с которой носился уже который год Енох Агазариан, казалась невыполнимой, когда существовала только в виртуальном виде, считалась невыполнимой, когда он и его институт начали ее воплощать, но постепенно становилась осуществимой. Если суть болезни в том, что двигательные нейроны отмирают, потому что в них накапливаются протеины с особой формулой, которая устанавливается с удовлетворительной степенью точности, то почему бы не создать вирусы, которые питаются этими протеинами? Проблема была в том, чтобы научить вирусы определять пораженные нейроны, в которых началось накопление протеинов, присоединяться к нейронам, уничтожать протеины, но куда большая проблема была в том, чтобы выводить из организма вирусы и результаты их деятельности, чтобы дать организму возможность хотя бы частично отдохнуть и восстановить иммунную систему. Если эти протеинофаги самоуничтожаются и распадаются через определенное время, образуются токсины; если протеинофаги существуют чуть дольше, присоединяясь к нейрону и уничтожая протеины, то они тем более выделяют токсины. И придумать способ транспортировки вирусов к пораженным клеткам было тоже непросто. И что делать с вирусами, которые не находили пораженные клетки? Енох Агазариан решил начать с ежемесячного плазмофереза. Вирусам отводилось около месяца, за это время либо находили клетку-реципиента, присоединялись к ней, активировались и уничтожали протеины, затем отпочковывались и перемещались к другим клеткам, либо просто погибали; следующий плазмоферез очищал организм от токсинов и отпочковавшихся вирусов, затем – три-четыре месяца перерыва в зависимости от самочувствия, очередное заражение организма протеинофагами, снова наблюдение за пациентом; снова плазмоферез. И надежда на то, что если будет устраняться наиболее очевидная причина болезни, то и выведенные из-под атаки протеинов нейроны смогут хотя бы частично восстановиться, либо будут установлены синаптические связи между непораженными нейронами, и тем самым будет обеспечена пусть призрачная, но надежда на восстановление двигательной активности. Возможно, со временем они смогут придумать что-то этакое, что позволит скорректировать работу дефектных генов, и это обеспечит Абеля новыми шансами, но даже те короткие перерывы между процедурами давали ему возможность со все большей уверенностью мечтать о том времени, когда он будет почти здоровым. Фабиан потребовал, чтобы его посещение центра оставалось в тайне. Не хватало светить свою нервную рожу на всех инфоканалах. Абель пытался хорохориться, но иногда забывался, сникал, уныло глядел перед собой. И что ему сказать, Фабиан не знал, просто обнимал осторожно, бережно целовал в щеку и шептал что-то глупое. Енох Агазариан лично следил за процедурой. На попытку выставить Фабиана за дверь тот вежливо, но очень внятно уведомил доктора Агазариана, в какой богадельне тот может искать себе приют, если посмеет настаивать. Агазариан фыркнул, велел выделить этому упрямцу униформу, приказал держаться сзади и не путаться под ногами. Через пару дней после этого сияющий от счастья Агазариан сообщал Абелю и Фабиану, что результаты очень даже обнадеживающие. Абель слушал его с угрюмой миной. Фабиан предпочитал молчать – ему куда важней было отвратительное самочувствие Абеля. – Ему можно верить? – спросил он Абеля, когда Агазариан наконец оставил их в покое. Абель поморщился и отвернулся. – Жлоб он, – буркнул он. – Это означает «да», «может быть», или что он жлоб? – уточнил Фабиан. Абель покосился на него и усмехнулся. – Скорее всего, первое и третье, – отозвался он. Через три месяца Фабиан инициировал пересмотр реформы консулата. Нет-нет, он не собирался отказываться от своего титула. Но два номерных и немерено вицеконсулов обозначали только одно: никто ни за что не отвечает. И консулов с номерами снова стало двенадцать. Симпатичное число. Есть кому делегировать задания. Есть кого призвать к ответу. Кронелис вздохнул с облегчением. Севастиану долго смеялся, но признал, что в таком виде консулат куда более дееспособен. Через полгода Абель отдыхал после очередного плазмофереза и был при этом развлекаем Аластером Армониа, Алефом и Бетом Армониа-Лорманами. Детки были ужасные, не сидели на месте ни одной минуты, устраивали шума куда больше, чем стадо маралов в брачный период, бесцеремонно забирались на кровать, требовали, чтобы папа сделал им чаю, дал конфету, показал картинку, чтобы дядя посмотрел, как они умеют писать, читать, и почему дядя все время лежит, он устал? Аластер сидел, водрузив ноги на кровать Абеля, прикрикивал на детей и гордо улыбался при этом. Абель хотел тишины – и радовался компании. А дети были дивно хороши, лучше их, наверное, были бы только их с Фабианом спиногрызы. Через три года Фабиан и Абель собирались присутствовать на открытии зимнего сезона в театре балета. Журналисты должны были запечатлеть, как первая чета торжественно идет ко входу. Руминидис смотрел на шедшего к машине Абеля. – Офигенная реклама экзоскелета, – бурчал он. – У доктора Аддинка такая внешность, что он втюхает кому хошь даже касторовое масло. Фабиан покосился на него. – Лучше бы кто-нибудь ему в башку немного мозгов втюхал, – процедил он. – Кресло в багажнике, если что, – отозвался Руминидис. – Откажется, зараза, – поморщился Фабиан. – Опять на руках донесете, – пожал плечами Руминидис. Фабиан хмыкнул, сел в машину рядом с Абелем. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – За последние восемь минут ничего не изменилось, – бодро ответил Абель. – Отлично, просто замечательно. Фабиан привычно взял его за руку. Абель привычно сжал ее – это сделал за него экзопротез. Но кажется, пальцы чуть дрогнули, помогая ему.