Визитер

Враг был побежден там, и теперь можно спокойно праздновать. Шинигами было весело вспоминать погибших товарищей, щедро текла река любви, потому что любовь питала закуска, которая была заполнена мордами тех, кто устал веселья и памяти. Гриммджо, Ичиго и Улькиорра сидели за одним столом. Напротив них сидели Зараки Кенпачи. Они немного устали, поэтому отдыхали светлыми ликами в салате, а среди зарослей их волос с бубенчиками роилась маленькая розовая Ячиру, поедая все, что видела. Ячиру наткнулась взглядом на булку саке и захрустела стеклом, энергично сглатывая. Правый Зараки всхрапнул, дернул плечом и опал, как осенние листья в зимний период. Левый глухо зарычал во сне, и Ячиру аплодировала ему бутылкой по голове. Зараки стало двое потому, что во время битвы его располовинило ударом особенно коварного врага. Но сам Зараки Кенпачи, капитан Десятого отряда, не мог умереть так глупо, и его половинки стали самостоятельными. Гриммджо независимо обгрызал курицу и ни на кого не смотрел. Курица вырывалась и ногами изо всех сил, но Гриммджо был сильнее, и его мощные челюсти раз за разом смыкались, отрывая новый клок истекающей кровью плоти от несчастной птицы. Ичиго смотрел на это осуждающе, но отбирать у вечно голодного Гриммджо курицу было бы слишком жестоко. Ичиго сидел, терзался и подкармливал зомби-Ренджи, сидящего под столом, протухшим оливье. Ренджи подпинывал Улькиорра, которому некуда было деть ноги. Улькиорра сидел весь белый, чорный, как английский лорд в российской глубинке. Улькиорра только взирал огромными зелеными глазами на творившийся вокруг беспредел, но пока не был достаточно пьян, чтобы к нему присоединиться. - А теперь тост, - сказал Исида с дальнего конца стола. - За любовь! Он пил и пил и упал. Все вокруг тоже зачокались, некоторые попадали. Улькиорра зашевелился и изъявил желание чокнуться. От взгляда его огромных, как у совы, глаз Ичиго почувствовал, что это пробудило невидимые участки. Он сглотнул и зазвенел бокалом. Улькиорра удовлетворенно отвернулся и выпил, после чего так же надменно и презрительно рухнул мордой в стол. Рог на его маске торчал непримиримым символом свободы. Ичиго, который уже вознамерился его поцеловать, расстроился и повернулся к Гриммджо. Тот обглодал курицу и оскалился, запивая ее портвейном. Кадык Гриммджо приходил и уходил, как топографический ботаник в незнакомом городе. Ичиго надоело ждать, и он выбил бутылку из рук Гриммджо, тот обиделся и ревел, как пантера, которая пожирала всех молодых людей. Бутылка угодила в одного из Зараки, и тот, не отнимая лица от стола, хрипло прорычал: - Совет да любовь! Гриммджо посмотрел на него, морщась странной улыбкой, и, махнув рукой, не стал выдирать Ичиго ноги и вставлять в неприличное место. Вместо этого Гриммджо схватил его за и поцеловал вкус, укусил свой язык, так что Ичиго кричал и отбивался, мешая Улькиорре встречать белую горячку, с которой тот давно хотел познакомиться. Ведь горячка была белая, и сам Улькиорра был белый, это являлось необходимым и достаточным условием знакомства. Улькиорра огорячился, когда выстрелил оттяжкой галлюцинации, решил заткнуть Ичиго и тоже его поцеловал губами: одной черной, одной белой. Губы Улькиорры были в некотором роде как гуси. Ичиго выпучил глаза, но не вырывался: у Улькиорры так редко бывало хорошее настроение, он так редко целовался. Обычно Улькиорра падал, ломая ребра, и трахал до потери пульса, ориентации, идентичности, потери потерь. Он был суровый, но страстный. Во время секса Улькиорра иногда бодался только своим рогом. Гриммджо смотрел, как они целуются, и ему в принципе нравилось. Он любил и целовал, и упал, и ебать, и даже воевать, есть много других хороших вещей. Гриммджо нравилось жить, хоть он и был мертвый. Все было хорошо, но вот кто‐то выстрелил из пистолета, и праздник был прерван крики!