Сны и реальность

- Смотри на меня! – доносится приказ Ворона. И вслед за этим – резкая боль в шее. Алва дергает за ремень, к которому пристегнут ошейник. Тот самый, что застегнут вокруг шеи Дика. Не туго, но и не слабо – в самый раз. Он почти не причиняет неудобств, за исключением тех случаев, когда оруженосец не слушает эра. - Дикон, смотри мне в глаза. Колиньяр уже смотрел в них – и увидел там свою смерть. У моей смерти синий взгляд. У ненависти – тоже. Дик старается не отрывать взгляда от лица Рокэ, но отводит глаза помимо своей воли. Уж лучше смерть, чем такое унижение. Эх, ведь предупреждал эр Август. - Мальчик мой, - старый больной человек вздыхал и смотрел на Ричарда с жалостью и сочувствием, как казалось, весьма искренним, - Ворон не зря взял сына убитого им Эгмонта. Он сделает с тобой то же, что с Джастином Приддом. Дик похолодел: - А что случилось с ним? - Он стал любовником Алвы. И мало того, полюбил это отродье Леворукого. А потом в особняк Приддов доставили картину «Марк и Лаконий». У одного была видна лишь спина – только черные волосы да светлая кожа. Зато Марка неизвестный художник изобразил во всей красе. Совпадали даже родинки и шрамы. Конечно, мальчик сам виноват, нельзя забывать, кто ты и к какому Великому Дому ты принадлежишь. Но кто не ошибается в молодости? Я сам противник столь кардинальных мер. Но видно, семья юноши решила избавиться от позора. - И что? Голос Дика охрип. Он вспомнил однокорытника. Значит, его брат стал любовником Первого маршала? Создатель, стыд-то какой. В Надоре об этом и думать было грехом. А тут… Не зря матушка и отец Маттео предупреждали, что столица погрязла в ереси, грехе и разврате. - Дикон! Дик, ты слушаешь меня? - Да, эр Август. Простите, я задумался. - Так вот, Джастина убили. Все обставили, как несчастный случай на охоте. Два года прошло, а никто так и не узнал, что же случилось на самом деле. - И вы думаете, что Ворон осмелится сделать со мной такое? - Что сделает Ворон, не знает даже он сам. Под влиянием минутной блажи он легко втаптывает в грязь все то, что дорого людям. Понятия «Честь», «Любовь», «Милосердие» для него не существуют. Штанцлер отпил какой-то настой из чашки и добавил, покачав головой: - И помни, для него дороже его конь, вино и гитара. А твоя жизнь – дешевле ломаного суана. - Эр Рокэ… монсеньор, не надо! Дик хрипит, задыхаясь от натянувшегося «поводка». Его, Повелителя Скал, герцога Окделла, Алва держит на сворке, как собаку. Они оба обнажены. И на бедрах юноши можно увидеть синяки – свежие и уже подживающие. - Налейте мне вина, оруженосец. Должны же у вас быть хоть какие-то обязанности. Вино льется мимо бокала. Синий взгляд становится бешеным с холодной ярости. - Ты будешь наказан. И сразу – сильнейшая боль в отверстии, куда, кажется, суют что-то очень большое и твердое. Нету сил ее терпеть, и Дик невольно стонет. Когда Рокэ лечил ему руку, было легче. Теперь к боли примешивается и унижение. - Неужели вам не по вкусу любовь по-имперски? - издевательски хохочет Ворон, - ведь в столице это модно. Дик не может сказать ни слова. Слезы катятся у него по щекам, он вытирает их тыльной стороной ладони. И ЭТО они называют любовью? Это пытка, как в древнегальтарские времена. Через несколько мгновений Рокэ начинает тяжело дышать, все сильнее толкаясь внутри, и наконец, падает с негромким стоном. - Пошел вон, - лениво говорит он, сталкивая с кровати Дика. Дик падает на пол и остается лежать неподвижно. На тренировках Дику жарко. Лето в Олларию пришло незаметно, и жара установилась прямо-таки кэналлийская. Но оруженосец не снимает рубашки и лишь расстегивает колет. - Снимите вы его, - небрежно бросает Алва. Но Ричард лишь упрямо мотает головой… День приносит обычные хлопоты. В библиотеке, куда оруженосец зашел вечером, чтобы взять карту окрестностей Олларии, он натыкается на забытую книгу. На обложке написано: «Любовь славного рыцаря Беонера де Вульфа и его оруженосца Мерчеццо». К щекам приливает кровь. Он поспешно отводит взгляд от картинки на обложке, где статный рыцарь целует хрупкого юношу. Взяв карту, он быстро покидает библиотеку. Как в детстве, когда казалось, что в темной комнате подстерегают Закатные Твари. Перед тем, как лечь спать, он закрывает дверь изнутри на ключ, оставив его в замочной скважине. Новая ночь. Еле теплится свеча. Спать нельзя – сейчас придет Хуан. Он всегда приходит, чтобы сообщить, что соберано его ждет. У Рокэ в руках плётка. Его взгляд не предвещает ничего хорошего. Он поигрывает плетью, усмехаясь. И вновь синие глаза горят Закатным огнем. - Давай поиграем, Дикон, - просит он почти ласково. У Дика остается лишь сил кивнуть. Этот безумный синий взгляд словно выпивает силы, ломает волю, заставляя проделывать мерзкие штучки для удовольствия того, кого эр Август называл отродьем Леворукого. Потому что обычный человек до такого не додумается. - Оближи, - перед глазами оказывается рука в сапфирах. Ричард послушно облизывает каждый палец. - Еще! Ну же, не заставляй меня просить дважды. Окделл вздрагивает, когда на обнаженную спину опускается плеть. Кожа горит. Кажется, на нее плеснули кипятком. И тогда Дик кричит. - Ну, что же ты, Дикон? – ехидно спрашивает Алва, - Разве тебе не понравилось? Юноша, ответьте,это приказ. Дикон… Дик… Ричард просыпается с хриплым криком, который застревает в глотке. Невозможно сделать ни вдох, ни выдох. Отец Маттео говорил, что страдающий надорской болезнью дышит в четверть возможностей, живет в одну восьмую, и лишь задыхается во всю силу. Сейчас эти слова приходят в голову, пока в груди разрастается холодный твердый комок, похожий на смерзшийся лед. А в дверь стучат: - Дикон! Открой, квальдето цэра! Дик, что с тобой? Он не может ответить, лишь как сквозь вату слышит приказ: - Ломайте дверь, только осторожно, он может стоять у входа. Ричард хочет сказать, что лежит на кровати, и не надо ничего ломать, сейчас он встанет и откроет. Но слова, как в недавнем сне, отказываются слетать с языка. И в темноте слышит лишь грохот срываемой с петель двери. И трепыхается пойманной птицей в руках монсеньора. - Эр… Рокэ… не надо! - Тише, Дикон, тише, все в порядке. Хуан, лекаря, быстро! Вскоре Дик лежит, укутанный одеялом, и жалобно, чуть испуганно смотрит на эра, развалившегося в кресле с неизменным бокалом «Черной крови». Это он – неизменный герой его ночных кошмаров. И как отличить сон от яви? Лекарь дает еще какую-то настойку, пахнущую мятой и еще чем-то пряным. - Вам лучше поспать, юноша, - говорит устало Ворон. Ричард лишь мотает головой. Ему страшно засыпать. Так всегда бывает после приступов надорской болезни, когда, кажется, воздух проходит через игольное ушко. Алва протягивает руку – потрогать лоб юноши, и тот отшатывается. Рокэ хмурится, начиная кое о чем догадываться. - Ричард, кто бы что вам не рассказывал обо мне, уверяю вас, я не покушаюсь на ваше тело и вашу честь. Спать с собственным оруженосцем – это пошло. - А как же… Джастин Придд? Рокэ наливает себе еще вина: - До вас докатились и эти слухи. Поговорим обо всем завтра, а сейчас вам лучше заснуть, юноша. Не стоит волноваться, а то начнется новый приступ. И Дикон, измученный от надорской болезни и собственных переживаний, засыпает. А Ворон что-то бормочет себе под нос о кансилльере. И о том, что несчастные случаи бывают не только на охоте. - Дик, ну что ты делаешь? Мне щекотно. Ай, Ричард, хватит. - Ага, вот я и нашел уязвимое место непобедимого Первого маршала. - Ну, если ты желаешь поделиться своими сведениями с послами Гайифы и Дриксен для свержения Талига, то им это будет неинтересно. - Еще чего! Не стану я ни с кем делиться. И Ричард собственнически обнимает Рокэ, закидывая на того руку и ногу. И прижавшись, слушает стук его сердца. А Ворон лениво перебирает отросшие пряди русых волос. За окном плачет дождями осень. Позади – война, невозможная, казалось бы победа. Первая рана – в бою, заслонив собой монсеньора. Боль, бред и прохладная рука на пылающем лбу. Выстрел по вражескому знамени. Возвращение в столицу. И первая ночь в Фрамбуа, в гостинице с вывеской, на которой изображена святая Октавия. И донесение из столицы о том, что ночью скончался граф Штанцлер. Как было написано, от остановки сердца, вызванного удушьем. Старый больной человек так и остался в воспоминаниях, связанных с чем-то неприятным, жутким, как ночной кошмар. Такой может и выходцем явиться. Но пока он, Дик Окделл, спит, обнимая Ворона, не страшны никакие выходцы. - Эр Рокэ… сквозь сон говорит Дикон, открывая серые глаза. - Что? - Вы тогда говорили, что спать с собственным оруженосцем – это пошло. - Так это в том случае, если оруженосец сам не хочет. Потому что наслушался бредней от некого друга семьи, не к ночи будь помянут. - Ага, - Дик уже снова засыпает, уткнувшись в плечо Ворона. И тому ничего не остается, как укрыть себя и любимого теплым покрывалом и тоже засыпать, слушая шорох дождя за окном и глядя на догорающий в камине огонь.