В пацифизме таится иллюзия

В пацифизме таится иллюзия. Ночью космос так же прекрасен, как и днем, — россыпью далеких прозрачных осколков усыпляет Абуто. Когда веки опускаются, хочется увязнуть в болоте запутанных мыслей и отправиться вглубь собственного сознания: быть может, тогда высокие, извечные — и оттого бесполезные вопросы перестанут тревожить мужчину, когда он пытается отдохнуть. Дыхание Камуи спокойное. Половину лица закрывают рыжие волосы, мягкие и послушные, стоит Абуто коснуться их — сразу возникает желание поцеловать одинокие пряди, которые не без помощи хозяина решили щекотать обнаженную спину Абуто целую ночь. Однако руки дрожат. Протез словно чувствует то, о чем думает мужчина, и не слушается, потому что он — искусственный. Будто иллюзия. Иллюзия существующей конечности. — Послушай, навязчивое желание постигнуть природу насилия приведет тебя к тому, что рано или поздно твое тело будет полностью состоять из неживого интеллекта, закодированного на микросхемах. Чем ближе подходишь к огню, тем сильнее обугливается твоя кожа. Не соблазняйся привлекательным, но опасным явлением, — произнес доктор в ту минуту, когда Абуто с трудом сдержал болезненный стон: в плече нервы словно сгорали, ощущая непривычных паразитов в виде металлических шин. — Можете называть меня пацифистом, если вам угодно. Капитан часто отпускает подобные фразы в мой адрес: считает, что уклонение от насилия наоборот притягивает агрессию. Он постоянно увеличивает количество противников, однако говорит, что попытки развеять скуку и найти подходящего соперника бесплодны. Как вы считаете, я на него похож? — поинтересовался Абуто, сжимая и разжимая новые, ненастоящие пальцы. Планета, на которой они остановились, зовется Землей. Теплой, живой, искренней. Она наполнена тем, что Камуи хочет стереть. — Не похож, но в некоторых плоскостях вы пересекаетесь. Наверное, в той, что продуцирует насилие и ненависть, — тихо ответил доктор, кладя руку на холодную, неживую конструкцию; Абуто проследил за его действиями, собираясь с накопившимися мыслями. Он достаточно взрослый, чтобы чувствовать себя неразумным подростком. — На самом деле мы действительно встретились в такой Вселенной. И до сих пор в ней находимся — погружаясь в сон или в озеро чужой крови и боли, держимся за руки. Иногда кто-то попадает к нам, однако сосуществование с ним лишь подтверждает, что я все еще не нашел то, что ищу. Ведь именно по этой причине я до сих пор поддерживаю капитана во всех его начинаниях. — Встретимся через пять лет. У меня много клиентов Аманто, но ты — один из самых разговорчивых, — усмехнулся доктор, откладывая все медицинские приборы. — Надеюсь, что к следующей нашей встрече ты наконец-таки сумеешь поймать то, что так жаждешь. Желаю удачи. Абуто помнит. Сочувствующий голос доктора, его кабинет, пахнущий молчаливыми разговорами и чужим будущим, помнит так ясно и четко, словно он вышел из пропахшего медициной помещения несколько минут назад. Однако пролетели года, но Абуто ни на шаг не приблизился к той конечной точке, что манила неизведанностью и истиной. В пацифизме прячется таинство. Мужчине сложно понять, откуда берутся его истоки, кто первым решил, что, отрицая насилие, можно достигнуть мира. Абуто знает: если он найдет ответ, то Ято не будут страдать. Жаждущая крови кровь откажется от своей сущности. — О чем размышляешь? — интересуется Камуи, придвигаясь поближе. У него прямой, небольшой нос, на котором изредка проклевываются веснушки. Казалось бы, небольшие пигментные пятна, однако Абуто любит считать их, а потом записывать количество в памяти — и так каждый год. Ритуал помогает помнить о том, что еще ничего не окончено, жизнь устало длится. — О том, что солнце вас любит, капитан, — Абуто довольно усмехается и гладит живой ладонью щеку Камуи. — Любви не существует, Абуто, — капитан тянется вперед и целует сухие губы. — Вас послушать, так ничего в мире не существует, все состоит из сплошных фантазий, — мужчина отвечает и возвращается к легкому, интимному касанию. Горячее; тело Камуи горячее настолько, что руки сами тянутся к худой спине и скользят ниже поясницы. В пацифизме скрывается искусственная любовь. — Абуто, давно не виделись! Отлично выглядишь, — доктор несильно хлопнул по плечу и пригласил сесть на стул. — Твой капитан сегодня необычайно суров — отчего-то хотел присутствовать лично при осмотре. Неужели не доверяет моей технике? — Он считает, что наши разговоры пагубно влияют на мою работу, — улыбнулся Абуто. — Хотя на самом деле в последнее время я предпочитаю избегать ненужных убийств: не то чтобы мне жаль погибших, просто они разрушают мое представление о насилии. — Что ты имеешь в виду? — Мне кажется, что я пропустил какой-то поворот по дороге к своей цели. Вполне возможно, что дело в самом капитане. Не могу его покинуть по непонятным причинам, но он тормозит мой поиск. И чем больше жертв на моем счету — неважно, оправданных или нет, — тем сильнее я запутываюсь во всем, что происходит. Иногда даже кажется, что стоит все отбросить и пойти по тому же пути, что и капитан. Он бессмысленный, но и не чреват острыми подводными камнями. Нет ожиданий — нет разочарований, не так ли, доктор? — С твоей рукой все в порядке. Тебе стоит поговорить с капитаном, он не производит впечатления глупого и недалекого человека. — Именно поэтому я у него в подчинении, — засмеялся Абуто. Лицо доктора вновь омрачилось в далеких, как Земля, воспоминаниях. В пацифизме нет пацифизма. Камуи стонет — так искренне, так честно, так несексуально, что Абуто прижимается лбом к шее рыжего Ято и движется как можно быстрее — тогда мысли уходят, как и противное ощущение недействительности. Страсть. Высокая температура. Теплая кожа на бедрах. Абуто настолько не знает, что происходит в нем самом, что, кажется, словно с уст Камуи слетает фраза: «В меня», и он не сдерживается, тонущий в водовороте физических ощущений. — Я заменю тебе истину, — вдруг произносит Камуи, когда сердце прекращает так быстро стучать. — Прекрати думать о ней. — Клянусь, — соглашается Абуто. Плечо противно ноет, но… Камуи пообещал. Космос прекрасен. В нем нет насилия, мира, он эфемерен, как звуки немой виолончели, как струны, подвергающиеся пытке пальцами, как любовь, рвущаяся наружу в каждом вдохе Камуи. В пацифизме, как и в других философских вопросах, нет смысла. Нет логики.