Папина дочка

      Итачи остановился на перекрестке, с силой проведя ладонью по уставшим глазам. Сегодняшний день был наполнен для парня множеством документов, важных встреч, громких голосов и крепкого кофе, от чего голова сейчас раскалывалась от невыносимой боли, а кровь глухо стучала в висках. Дождь, начавшийся еще в обед, никак не хотел прекращаться, и мутные потоки воды делали масляно-желтый свет уличных фонарей еще более зыбким и неверным. Дворники глухо шуршали по лобовому стеклу, будто секундная стрелка на циферблате, отмеряющая время. 23.45. Из динамиков доносился бодрый голос радио-ведущего, рассказывающего о погоде на завтра. Завтра снова будет дождь, и выходные можно считать накрывшимися. Или нет. Ему все равно никуда не надо.       Итачи глухо застонал, выключая радио, и откинулся головой на спинку сидения, стараясь усилием воли подавить новый спазм наступающей мигрени. Давно уже нужно было сходить провериться к врачам, в последнее время такие приступы беспокоят его все чаще, а для двадцати трех лет инсульт рановато, но Итачи никак не может найти для этого времени. Отец перекладывает на его плечи все больше обязанностей по управлению бизнесом, Саске требует внимания, мать сетует на отсутствие невесты. Итачи кажется, что его разрывают на части, по живому, и от этого порой хочется завыть в голос. Никому не интересно, что чувствует он сам. Его желания кажутся несерьезными, слишком мелочными и глупыми, по сравнению с огромными пластами ответственности и долга перед семьей, которые наваливают на него родители. И у парня нет сил бороться с этим, остается лишь принять, как данность, и стиснуть покрепче зубы. Тащить, тащить, тащить, пока на губы не выплеснется белая пена из пересохшего рта, от того, что сил больше нет. От надрыва.       Рядом раздается визг тормозов и Итачи устало поворачивается к боковому зеркалу, наблюдая, как рядом с его машиной тормозит ярко-оранжевый спортивный мотоцикл. Что за идиот сядет на двухколесного монстра в такую погоду, когда даже переднеприводная машина с трудом поддается управлению? Влажный асфальт отказывается сцепляться с колесами, ведет, норовя скинуть с себя любого неосторожного водителя, упрямится стелиться в путь. Да и одежда вряд ли спасет от дождя. Итачи скользит глазами по черной грубой кожаной куртке с оранжевыми полосами на груди и локтях, по обтягивающим штанам, кажущимся обманчиво-легкими, по оранжевому же шлему с затемненным стеклом, прикрывающим лицо от ветра. Фигура мотоциклиста выглядит слишком маленькой для его средства передвижения: будто детской. И даже объемная одежда не может скрыть несуразность, несоразмерность такого соседства.       Помимо воли Итачи задерживает взгляд на тонких пальцах, выглядывающих из обрезанных перчаток. Длинные, тонкие, с коротко остриженными ногтями, выкрашенными в фиолетовый цвет, они, почему-то, приковывают к себе внимание, вынуждают смотреть, не отворачиваясь, не отвлекаясь ни на что другое. Наверняка они давно замерзли от пронизывающего ветра и ледяных струй, озябли и жаждут тепла, но по-прежнему крепко и уверенно сжимают руль. Водитель мотоцикла гарцует на светофоре, излучает всем своим телом желание движения, скорости, драйва. Он будто соткан весь из странного нетерпения, подвижного огня, беспечности и легкости. Итачи сглатывает вязкую, горькую слюну, появившуюся во рту, когда мотоциклист внезапно поворачивается к нему, откидывает стекло шлема и смотрит в его душу смеющимися, безумно-голубыми глазами.       Эти глаза... Они предлагают сыграть в интересную, но слишком опасную игру. Предлагают отпустить себя на волю, забить на инстинкты самосохранения и броситься в глупую, сумасшедшую погоню, наплевав и на мокрый асфальт, и на дом, где ждут, и на собственную безопасность. Предлагают догнать своего обладателя, раскрыть его тайну, окунуться на миг в мир свободы и ярких, сейчас таких нестерпимо-ярких городских фонарей. И Итачи хочет отказать этим глазам, остаться равнодушным, серьезным, собранным, не поддающимся на детские провокации. Отказать, как всегда отказывался от того, чего желал, в угоду непонятным ему самому принципам. Только вот мигрень отступает под голубым напором, растворяется в ночном воздухе, и сил сказать "нет" в это раз просто не находится.       Мотоциклист наклоняет голову в знак того, что услышал беззвучный ответ, опускает непрозрачное стекло, пряча глаза, и срывается с места. Итачи поворачивает голову в сторону дороги, замечая, как вспыхивает зеленый огонек светофора, и его нога уверенно давит на газ. Больше ничего не имеет значения, кроме оранжевого мотоцикла и его владельца, и дорога покоряется водителю. Шуршат шины, стрелка спидометра ложиться на скорость, и важно лишь вписаться в поворот, не отстать, не упустить. Бешенная гонка по пустынному городу разгоняет адреналин в крови. Сердце гулко бухает где-то в грудной клетке, и воздуха в легких отчетливо не хватает. Итачи ощущает себя охотником, преследующим свою жертву. Первобытные инстинкты берут верх над разумом, затуманивают взгляд, и Итачи чувствует, как пьянеет от чувства свободы, поющего где-то глубоко внутри него. Вновь включенное радио надрывается от громкой музыки, наполненной басами, заглушающей звук дождя за маленькой коробкой автомобиля, и трель мобильного телефона, небрежно брошенного на пассажирское сидение. Капли стучат по стеклу, и дворники уже не справляются со своей задачей, хоть и включены на полную мощность. Догнать. Не упустить. Сделать своим.       Спустя час дикой гонки мотоциклист начинает скидывать скорость, притормаживая у какого-то заброшенного здания, коих сотни раскидано по обочинам крупного мегаполиса, никем не востребованных и бездарно жрущих средства городского бюджета. Ничего особенного: типичные серые блоки бетонной коробки, с облупленной краской на стенах, давно потерявшей свой первоначальный цвет, с протекающей крышей, отсутствием электричества и отопления. Итачи выходит из машины, захлопывая дверь, и внимательно смотрит, как мотоциклист спускается на землю. По первоначальным прикидкам его рост составляет не более метра шестидесяти. Ярко-оранжевый шлем снимается с головы и Итачи видит желтые растрепанные волосы, голубые глаза и нежную линию губ. Девушка, без сомнения. Совсем молодая, не старше семнадцати. Косметика. Почему он сразу не заметил, что ее глаза густо обведены черной краской? Был так сильно увлечен их цветом, что не обратил внимания на детали?       Она смотрит на него, буквально светясь от счастья и переполняющего ее восторга, взлохмачивает свободной рукой волосы в каком-то нелепом жесте и громко вскрикивает:       - Круто прокатились, правда?!       Правда. Но Итачи не хочет сейчас разговаривать, даже с ней. Он подходит быстрым, уверенным шагом, сжимает крепко ее подбородок сильной рукой, всматриваясь в расширенные зрачки, и целует, властно, подчиняюще, прямо в открытые губы. Голубые глаза на мгновение вспыхивают удивлением, а потом в них зажигается азарт пополам с возбуждением. Будто это еще одна игра, не менее интересная, чем предыдущая, не менее острая и захватывающая, и незнакомка радостно бросается в новый омут с головой. Она отвечает ему, не менее искренне и страстно, не менее напористо, и даже слегка агрессивно. Итачи урчит, как голодный зверь, добравшийся до вожделенной добычи, и вновь перехватывает инициативу.       Язык исследует горячее, влажное пространство чужого рта: скользит по ровным зубам, слегка касается ранимого неба, соревнуется со своим оппонентом за право первенства. Что-то тяжелое, темное, поднимается из самой глубины, захватывает сознание в бушующем вихре эмоций, стирает границы дозволенного. Итачи все равно сейчас, как ее имя. Не имеет никакого значения, что он весь мокрый, стоит под проливным обжигающе-холодным дождем неизвестно где. Плевать, что телефон остался в машине, и все произошедшее вполне может оказаться хитроумной задумкой предприимчивых грабителей, решивших развести молодого парня на дорогой машине. Это все неважно.       Девушка отталкивает его от себя, резко, порывисто. Запрокидывает голову, обнажая белоснежную шею, и смеется, громко, заливисто. Итачи тяжело дышит, смотря на нее, и не предпринимает больше попыток приблизиться. Он улыбается: криво, неестественно, сам не понимая, зачем. Тогда незнакомка сама хватает его за руку, крепко сжимая маленькой ладонью его кисть, и тащит к темнеющему проему в здание. Он не сопротивляется. Парню ничего не видно - света в помещении нет, и передвигаться приходиться буквально на ощупь. Где-то в глубине слышны веселые голоса, что-то обсуждающие, но текст разобрать совершенно невозможно. Два лестничных пролета пара преодолевает в тишине, после чего Итачи оказывается впихнут в маленькую захламленную комнатку, единственным предметом интерьера которой является матрас на полу. Окно пропускает слабый лунный свет, здесь тепло, а значит, что отопление все-таки работает. Странное место, странная ночь, странная знакомая.       Девушка не дает ему возможности закончить мысль, да он и не испытывает в этом никакой потребности. Рывком стягивая с себя промокшее насквозь пальто, он тянется к застежкам ее куртки. Она снова смеется, мягко, но настойчиво убирая его руки, и сама скидывает с себя ненужное, такое лишнее сейчас одеяние. Летят на пол брюки и майки, обувь скинута куда-то в угол, глаза мерцают, и потухшее было желание вспыхивает с новой силой. Он опрокидывает маленькое тело на матрас и нависает сверху, давит ее своей силой, своей мужской аурой, своей властью. Он упивается этим моментом, сминая ее губы в жестком поцелуе, смакуя каждую секунду, как дорогое вино. Одной рукой он хватает ее волосы, накручивая длинные пряди на кулак и вызывая тихий вскрик, другой с нажимом проводит по ребрам и талии. Голубые глаза смеются, приглашая на большее, и он больше не видит смысла сдерживать себя.       Он входит в нее резко, одним рывком, и тут же понимает – она совершенна. Подогнана по невидимым лекалам, сшита из кусков реальности, вылеплена вручную кем-то гениальным специально под него. Идеальное сочетание глубины и ширины, горячая, тесная, восхитительно правильная. Такая, какую встретить он и не мечтал. Они двигаются в едином порыве, быстро, жестко, не останавливаясь. Комната наполняется тихими всхлипами, спина покрывается испариной, соленая капля ползет по виску. Ее ноги сплелись за его спиной, руки комкают одеяло, рот открыт в беззвучном крике. Чувствуя, как она сжимается вокруг его члена, как по ее телу проходит дрожь, он понимает, что уже достиг того, чего так сильно желал. Кончая с тихим всхлипом, он упирается лбом в ее лоб и ловит губами учащенное дыхание любовницы.       И снова комната погружается в тишину. Слегка отдышавшись, она скидывает с себя тяжелое тело, оставляя Итачи одного на постели, пропахшей сексом. Девушка поднимается, и, слегка покачиваясь на нетвердых ногах, идет к неприметной двери, расположенной в противоположной от входа стороне. Через несколько мгновений парень слышит шум падающей воды оттуда.       Он с ужасом ждет того момента, когда девушка выйдет из ванной, совершенно не представляя, что будет дальше. Итачи не хочет разговаривать, не хочет уходить из этого места, не хочет двигаться. Он не чувствует неловкости или стеснения, ему сейчас хорошо так, как не было, наверное, никогда в жизни. Запоздало приходит в голову мысль, что нужно было позвонить, предупредить родителей. Приходит и тут же улетучивается, когда маленькая, болезненно-хрупкая фигурка выходит из ванной и опускается рядом с ним, кладя голову ему на грудь. Влажные волосы слегка щекочут кожу, но это совсем не мешает. Итачи закрывает глаза, ближе притягивая к себе женское тело, и проваливается в крепкий, здоровый сон.