Рассвет над Африкой

Африканские ночи – удушливые. То промозглым полуночным холодом, то тягучими песчаными бурями, от которых нет спасения, и как бы плотно не закрывались окна, проклятый колкий песок найдет лазейку. Он попадает в глаза, скрипит на зубах, постоянно каким-то непостижимым образом оказывается в простынях и покрывалах. От этого не отвлечься, не откинуть подальше, как неприятную мысль, не привыкнуть, а за окном в промозглом холоде беснуется африканская ночь. С рассветом ад разгорается, низкий рыжий диск отравляет своим жаром всю ночную прохладу, заползает в закупоренную комнату, пробиваясь даже сквозь плотно сомкнутые жалюзи, лезет, печет, выгоняет из сонного тела пот, заставляет тревожно ворочаться, и кажется, что спасения от этого утреннего пекла нет. …Ли распахнул глаза, хватая губами воздух, и тут же закрылся ладонью, резко выдохнув. Еще не проснувшись толком, он сполз с влажной мятой постели, обещая себе, что ни за что на свете больше не вернется в нее. По крайней мере, пока здесь не будут свежие простыни. Он почти привык уже просыпаться под прохладными струями воды, стоя в душевой кабинке по двадцать, тридцать минут, пока голова не прояснится. И нарочно просыпался каждое утро чуть свет, потому что знал – еще хотя бы час в таком состоянии, в этой жаре, духоте и мокром аду он не выдержит. Спать с работающим кондиционером – извращение. В особенности это извращение в климате, когда даже на горячем суховее можно подхватить воспаление легких. Неприятный парадокс, но съемочная группа за день в состоянии прикончить пару ящиков ледяной минералки, потягивая ее с утра до ночи. Ничто другое измученный жарой, ветром, песком, и стеклянным ночным холодом организм попросту не принимает. Джо вторую неделю маялся тяжелой ангиной, хотя даже это не могло отвлечь его от какой-то почти маньячной одержимости. Порой он сильно напоминал Ли Тарсема, даже обстановка была чем-то похожа. И работал Джо так же, с тем же внутренним горением, разрываемый на части своими идеями, подхлестываемый сомнениями, выйдет ли из этого что-то стоящее. В Тарсеме Ли всегда был на все сто процентов уверен. А Джо вселял в Ли уверенность только в том, что он – классный парень и хороший человек. О таком положении вещей Ли бы ему не сказал даже под пыткой. Закрыв жалюзи до конца, он включил вентилятор, сев на край растерзанной постели. Долгий прохладный душ помог, но еще лучше, нестерпимо лучше вот это – сидеть, не шевелясь, под дуновением мощных лопастей, чувствовать, как медленно просыхает кожа, волосы, и вот уже можно одеться, отбросив подальше потяжелевшее от воды полотенце. На часах почти семь – время завтрака. Ли третью неделю пропускал завтрак, веря, что не отощает слишком сильно за время съемок. Едва натянув штаны, он слабо вздрогнул от тихого стука в дверь. Слишком уж неожиданно. К нему обычно никто не приходит, это он сам шляется до позднего вечера по чужим комнатам: либо просто заболтавшись у кого-то, либо засев играть в карты, либо зависнув в комнатушке у Джо, которую тот превратил в мини-монтажную. С неделю назад Ли позволил себе наглость и утащил его блокнот с рисованной раскадровкой фильма, ровно ничего там не разобрав, кроме самого основного, и вернул на следующий день, схлопотав возмущенный взгляд режиссера, на который сам же непроизвольно ответил задорной улыбкой. Джо тогда замер, как вкопанный, в дверном проеме с несчастным блокнотом в руке, но так ничего и не сказал. А сейчас он стоял на пороге, опираясь рукой в косяк двери, неприлично бодрый и свежий с утра, с красноречиво-лиловыми залегшими под глазами тенями от бессонной ночи. Ли удивленно посмотрел на него, а потом на часы: - Я что, проспал? Джо усмехнулся, по-прежнему стоя на пороге. Ли молча оценил этот жест – не зайдет, пока не пригласят. Это даже почти мило. - Нет, у тебя, как обычно, все по графику. Я просто только что вспомнил о твоей позавчерашней просьбе… Ли напрягся. Внешне он ничем себя не выдал, все так же улыбался едва заметно, так же машинально лохматил не совсем еще просохшие волосы на затылке, но внутри у него будто сжалась стальная пружина. Позавчера Ли наконец-то заговорил с Джо о Ричарде и спросил, возможно ли, чтобы тот мог жить с ним в одной комнате здесь, на этой вилле, весь оставшийся период съемок. - Знаю, это наглая просьба, - тихо сказал он, глядя Джо в глаза. И не врал ни на грош. - Я не против, - неожиданно быстро ответил тот, и первым отвел взгляд, легко оттолкнувшись рукой от дверного косяка. - Судя по тому, что я слышал о твоем Ричарде из твоих же уст, мы его даже не заметим. Джо улыбнулся, махнув рукой и медленно отступая назад по коридору, мол, давай скорее, мы тебя ждем внизу, и неспешно удалился. Ли проследил взглядом, как он сбежал вниз по ступенькам, услышал, как с появлением Джо сразу же оживились тихо гомонящие в большой гостиной голоса. Что-то едва ощутимо царапало в груди, когда Ли, закрыв дверь, вновь оказался наедине с собой. Что-то царапало и не давало покоя, а ведь, по всем параметрам, новость была, безусловно, хорошей. Уже и не надеясь на положительный ответ, он только вчера вечером наконец-то нашел небольшую гостиницу на окраине Йоханнесбурга - достаточно недалеко от арендованной виллы - где Ричард мог бы обосноваться, а Ли оставаться на выходные, или даже ночевать на неделе, уезжая туда каждый вечер после съемок. Это было бы утомительно, но Ли был готов на это, они все обсудили накануне в скайпе. Теперь нужно было снять бронь, раз Джо дал добро, а вечером, едва они закончат работу – мчаться в аэропорт. Сердце резко заколотилось о ребра, едва Ли подумал об этом. И даже в одиночестве он снова ощутил этот ни на что не похожий прилив тоски, радости, смущения и любви. Довольно взрывчатый коктейль, густо приправленный сомнениями. В Ричарде он не сомневался никогда. С первого дня, как увидел эту монолитную глыбу, хмурую, неулыбчивую, злую зачастую. И вместе с тем никогда еще Ли не испытывал такого острого желания вооружиться самым острым и тонким ножом, чтобы вскрыть к чертовой матери скорлупу, в которой плотно сидел Рич, вытащить его на свет божий, обнять, и никуда, до самой смерти, от себя не отпускать. Эта мысль, «до самой смерти», была чем-то новым. Чем-то другим. Никогда ранее ничего подобного Ли не чувствовал, и знал, что уже не почувствует ни к кому. Он не сомневался ни на минуту в том, что все скупые слова и признания Ричарда совершенно искренние. Не сомневался, что они смогут пережить вынужденную разлуку один, два, три раза, даже несмотря на то, что порой это было адски тяжело и они оба срывались, мотаясь через Атлантику. Именно тогда оба синхронно возненавидели Старый и Новый свет, что стало неизменным поводом для шуточек и острот все в том же скайпе. Шутил в основном Ричард, острил чаще всего Ли. Ли, который через раз понимал заумные шутки Ричарда, а тот, в свою очередь, не всегда с первого раза догонял, в чем смысл типично американских острот Ли. Они терпели, тосковали, делились друг с другом всем, что происходит, и поэтому для Ли не было ничего удивительного в том, что однажды он заметил – Ричарда опять начало заносить. С ним это всегда, с ним было это сразу, и об этом нельзя было не знать. Ли знал, но все равно ничего не мог поделать с собой, не мог даже ругаться, видя, в какие эмоциональные глубины Ричард раз за разом бросается все глубже. Нечто подобное Ли имел счастье (или несчастье?) наблюдать на общей съемочной площадке еще в Новой Зеландии. Но тогда он застал лишь хвост пролетающей кометы, теперь же лоб в лоб столкнулся с метеоритом немыслимого размера. И дурацкий «Армагеддон» показался Ли детским лепетом в сравнении с масштабом того, что происходило с его Ричардом. С его. Ричардом. Иногда Ли задавался вопросом, с кем он говорит? Еще с Ричем, или уже с Джоном? Где кончался Джон Проктор и начинался Ричард? В какой-то момент Ли вообще перестал упоминать о том, что его так тревожит, перестал даже ругать Ричарда за в очередной раз сорванный и хриплый голос, перестал ворчать на тему эмоционального перенапряжения, хотя знал все прекрасно. Знал, что Ричард вытаскивает из себя больше, чем у него есть, что играй он эту роль год – она бы спалила его изнутри, заставив сгореть, как фитилек свечки. Он знал об этих эмоциях, доводящих его любовника до вполне реальной тошноты, до безотчетного порыва каждый раз вытянуть на свет что-то новое, забраться еще дальше в неизведанные дебри личного противостояния человека и Бога. Иногда, разговаривая с Ричардом поздно вечером, Ли вообще казалось, что он сам говорит уже со сверхчеловеком. И тогда в нем с новой силой разгорался безумный страх, что все останется как есть. Может быть, этот сверхчеловек был интересен, может быть, стоило приглядеться к нему получше. Но Ли любил Ричарда таким, каким тот был без всего этого эмоционального насилия. И не знал, как признаться, что боится дня последнего показа пьесы. Боится дня, когда Ричард, наконец, прилетит в ЮАР, чтобы быть с ним. Все эти мысли и сомнения убивали день за днем, и однажды прорвались наружу. Именно в тот раз Джо, вопреки обыкновению, не закрылся сразу же у себя, а просидел довольно долго в гостиной со всеми, до поздней ночи или даже раннего утра. К тому времени большинство уже или разбрелись по комнатам, или спали прямо там, улегшись поперек валиков массивных низких диванов. Ли курил, расслабившись впервые за долгое время, и, неожиданно для себя, выложил Джо столько всего личного, чего не говорил, пожалуй, никому. По крайней мере, в последние два года. Джо слушал на редкость внимательно, хотя глаза его уже слишком ярко блестели от совсем небольшого количества выпитого. Никто из них не был пьян по-настоящему, но Ли чувствовал эту опасную грань, близость которой только сильнее подхлестывала желание рассказать все, поделиться, выложить на суд, а дальше – будь, что будет. - Ты ведь и в самом деле хочешь, чтобы он был здесь. Был с тобой. Чего ж ты мечешься? – Джо как-то очень по-доброму улыбался, глядя на Ли, впервые настолько цепко ловя его взгляд, что не было никаких сил его отвести. - Больше всего на свете хочу. Это совершенно не вписывается ни в какой нью-йоркский кодекс, – сказав это, Ли тоже засмеялся, зная, что Джо, как никто другой, прекрасно понимает, о чем речь, - Я хочу жить с ним. Я уже живу с ним. Но я… Ли запнулся и затянулся с силой, так, что кончик тлеющей сигареты стал ярко-оранжевым. - Я не знаю, кого я буду встречать с самолета. Ричарда или Джона. Только моего Ричарда или эмоционально опустошенного как после долгой болезни моего Ричарда. Ты понимаешь? Джо кивнул. И медленно поднялся на ноги, едва заметно покачнувшись, поставив пустой бокал на самый край низкого столика. Шагнул ближе, склонился над Ли, мягко упершись ладонями ему в бедра, почти в колени. Долго смотрел в замершее перед собой лицо, фокусируя взгляд не на глазах, а почему-то ниже. На губах. - Это в любом случае будет _твой_ Ричард. Так какая разница? Ли медленно сглотнул, на ощупь загасив дымящуюся сигарету в пепельнице рядом, и, не шевелясь, пристально смотрел в ответ на Джо, чувствуя его дыхание слишком, непозволительно слишком близко от себя. А тот все так же тихо продолжал: - Не важно, приедет он с сорванным горлом, исхудавший, эмоционально опустошенный или наоборот наполненный эмоциями под завязку. Ему будет достаточно просто оказаться рядом с тобой, чтобы вернуть себя настоящего. Я это просто знаю. Джо склонился еще ниже – не склонился даже, просто подался всем корпусом вперед, будто отпустил свою личную гравитацию - и мягким прикосновением удушливой африканской ночи коснулся обветренных губ Ли. Не сделал попытки поцеловать, просто прижался ровно на три секунды, в точности так, как соприкоснулись бы подушечки их пальцев, если бы они взялись за руки. Ли опустил ресницы, не приоткрывая рот, не двигаясь, даже не дыша, и только молча посмотрел на Джо снизу вверх, когда тот, отстранившись, выпрямился, глядя на него точно так же – только сверху вниз. - Если бы ты не…. – наконец заговорив, Джо почти тут же запнулся и понимающе улыбнулся одними глазами. – Если бы не это, я бы попытался. Честное слово, Ли. Проклятый африканский песок сковал горло. - Я люблю его. - Поэтому – нет. Я уважаю чужие отношения. Сказав это, Джо молча едва заметно кивнул ему и ушел к себе, так и не ответив ничего на вопрос, можно ли Ричарду остановиться на вилле до конца съемок и жить в комнате Ли. Разумеется, за свой счет. Ли просидел в гостиной до рассвета, докурив пачку. Ложиться спать смысла не было – в окна вползало душное африканское утро. Поднявшись к себе и устроившись поудобнее с ноутбуком на коленях и под вентилятором, Ли сразу же принялся искать подходящую гостиницу, твердо решив, что как бы не тяжело было каждый вечер ехать еще куда-то в отель, но так определенно будет лучше. …Единственное, что безоговорочно Ли полюбил, так это африканские закаты. Резко, волнами, спадающая жара, ледяные порывы прежде знойного суховея, холодный песок, в который до ужаса приятно погружать разгоряченные голые ступни, пока холод не начнет пробирать до костей. Но еще приятнее наблюдать африканский закат, сидя в тепле – в трейлере после съемок, в своей комнате, если съемки по какому-то чудесному стечению обстоятельств закончились раньше, или из окна такси с теплым прогретым салоном. Ли даже расстегнул куртку, которую прихватил для Ричарда, и сам закутался по дороге, пока ждал машину. Он знал, что Рич прилетит в одном свитере, несмотря на все предупреждения, что рейс практически ночной, а в Йоханнесбурге ночью зуб на зуб не попадает. «Я работал в Африке, я знаю» - вот и все, что сказал ему тру-бритиш по телефону, за пару минут до того, как в Хитроу объявили посадку. Ли все еще не был уверен, кого увидит перед собой, и правильно ли все-таки было отменять бронь в гостинице, положившись на великодушие Джо. Великодушие во всех смыслах. Стоя у международного выхода, всматриваясь в сонных пассажиров, выплывающих по коридору с паспортного контроля, Ли почему-то явственно осознал – впервые в жизни, его ни капли не тронуло чужое прикосновение к своим губам. А значит, в гостинице на окраине Йоханнесбурга действительно не было никакой необходимости. Знакомую высокую фигуру он выхватил взглядом моментально, не удержавшись и порывисто махнув рукой, не забыв напомнить себе, что сам выглядит просто отвратительно – еще не очухавшийся от съемок с самого утра, растрепанный, с покрасневшими от песка глазами, и обгоревший, точно стейк на решетке. Ричард вышел к нему не менее «красивый», заметно похудевший и по-прежнему густо заросший, но до такой степени свой, что Ли моментально захотелось двинуть себе кулаком по лицу. За все хорошее. Перед ним был его Ричард. Ричард, не постеснявшийся обнять его прямо посреди зала прилетов, забив на собственный чемодан, сиротливо брошенный в паре шагов позади. У Ли перехватило дыхание, как бывало не раз, когда песчаный вихрь царапал лицо и забивал глаза и ноздри мелкой белесой пылью. Он крепко стиснул пальцами вязаную кофту Ричарда на спине, улыбаясь, как дурак, не в силах даже выдавить банальное «Привет». - Бог мой, что с твоими глазами, - глуховато пробубнил Ричард, подтягивая к себе чемодан одной рукой, внимательно разглядывая Ли. Тот поднял голову, жалея только о том, что даже на прибытии ночных рейсов в аэропорту Йоханнесбурга все равно слишком многолюдно, чтобы поцеловать Рича прямо здесь и сейчас. - Я не буду спрашивать, что с твоим голосом. - Ты уже спрашивал… - Это было вчера. - Это было все последние семь недель. Они снова обнялись, Ли молча протянул ему теплую куртку, одним взглядом отметая любые возражения, и потянул к выходу, где их дожидалось такси. О том, что едут они не в гостиницу, а на арендованную съемочной группой виллу, Ли сказал Ричарду уже по дороге.