Драбблы и зарисовки

Я жёлтая пыль, я пустыни мираж,

Полынь и ковыль я сплетаю в витраж,

Но в вихрях пустыни, в песчаных зыбях

Всегда и отныне я вижу Тебя.

Нас познакомила Елена. О, милая Елена. Милая, хитрая Елена. Ты ведь всё знала, верно, моя дорогая? Знала с самого начала. Слишком давно мы с тобой знакомы. Слишком хорошо ты знаешь меня. Когда мы пожимали руки, о, милая Елена, ты стояла рядом, видела нас обоих и улыбалась так понимающе. Ты всё знала, моя милая Елена. Ты не знала ничего. Уже тогда я был пресыщен. Моя праздная жизнь и эти прогнившие люди, окружавшие меня, стали надоедать мне. Я стал задумываться о том, что за жизнь я веду. И тогда, моя милая Елена, ты познакомила меня с ним, с человеком, с которым, по твоему мнению, я мог бы сотрудничать. С человеком, которому я после посвятил себя всего. И он, и Елена, были подобны источникам яркого света. Вот только, рядом с Еленой я и сам, отражая её свет, становился чуть чище. А его слепящее сияние словно повергало меня ещё глубже во тьму. Я и сам был ей. Тьмой. Его незримой, туманной тенью. Скрываясь в своих иллюзиях ото всех, и от него в том числе, я мог лишь молчать. Если есть тень, свет сияет ещё ярче. Не только его яркое, оранжевое Пламя. Всё в нём источало этот проклятый свет. Его пшеничного цвета волосы, его янтарные глаза и искренняя улыбка. Он всегда улыбался искренне. Пожалуй, за это я его ненавидел. Мне, воспитанному в котле дворцовых интриг, искренняя улыбка казалась непозволительной роскошью.

Где звонких небес расстилается синь,

От века не вянут ковыль и полынь,

И там я предам смерти, полной огня,

Всех тех, кто с тобой разлучает меня.

Я не знаю, в какой момент это началось. Когда твоя тень начала волком глядеть на всех и каждого, что приближался к тебе. Просто однажды, на приёме, уже в особняке Вонголы, я поймал себя на том, что в раздражении гляжу на окруживших тебя девиц, и не замечая, приканчиваю бокал за бокалом. Не помню, как тогда добрался до своей комнаты. Не помню, что делал. Я проснулся в постели с тобой, и простыни были испачканы в семени. Прежде, чем я смог осознать произошедшее, твоё тело развеялось синим дымом, оставив на постели карту. Пикового туза, с криво написанным по диагонали твоим именем. Джотто. Я несколько дней не мог посмотреть тебе в глаза. Всячески избегал тебя, и вечерами пил. Пока однажды, не решился повторить. На этот раз, имя было написано твёрдой рукой. Которая дрожала потом, не смея прикоснуться к тебе. Иллюзорному, но такому реальному. И так же дрожали мои руки утром, когда я прижимал их к лицу, проклиная себя на чём свет стоит, пока на постели вновь не осталась лишь карта. Когда ты получил известие о гибели своей невесты, ты был так расстроен. Ты пил, сидя в кабинете, и все Хранители искренне сочувствовали твоей утрате. Не все. Не один. Не я. Ведь это с моих рук сорвались карты, с одним коротким словом: «lupo». Волк. Её разорвали волки. Ужасная смерть.

Так пускай города обращаются в пыль,

Пускай их захватят полынь и ковыль,

И кобра на камне оставит свой след –

Где я побывал, там Тебя больше нет!

Ты знаешь, почему я предал его, Рикардо? Знаешь, почему пришёл к тебе? О, ты скажешь: «Из-за Елены. Потому, что не простил Примо её смерть». О нет, мой яростный друг. Ты вовсе не прав. Да, смерть Елены была страшным ударом для меня. Я возжелал силы и власти. Я захотел сделать столь любимую ей Вонголу сильной. Такой, чтобы от одного только её имени всех в дрожь бросало. Чтобы никто и думать не смел больше повредить кому-то, связанному с семьёй. Вот только, дело не исключительно в Елене. Я просто не мог смириться. Просыпаясь утром, я не развеивал иллюзию. Я убивал её. Чаще всего – голыми руками. Просто душил. Сжимал горло, и смотрел, как поволока смерти затуманивает янтарные глаза. Как блекнет его свет. А потом, шёл на завтрак, и там снова видел это слепящее сияние, и слышал: «С добрым утром, Деймон. Как спалось?". Он был неизменно тошнотворно-дружелюбен. Знал, что я убил его невесту, что на моей совести смерть Козарта, и многие, многие ещё, но всё равно улыбался. И мне так хотелось однажды сделать то же, что и каждое утро. Сжать руки на его горле. Увидеть, как страх смерти исказит черты его лица. Настоящего, а не созданной мной фальшивки. И я убил его. Убил, забрав то, что было его жизнью. Забрав Вонголу. Я не смог убить его.

Ведь я ненавижу так, как люблю,

И чувство иное неведомо мне,

Смотрюсь, словно в зеркало, в душу твою,

Тебя убивая, стою в стороне…

Почему ты так смотришь на меня, чёртов мальчишка? Почему смотришь, будто в самую душу. Будто всё понимаешь. Что ты вообще можешь понимать, чёрт тебя дери?! Ты лишь бледная тень его! Своего предка! Твоё Пламя в сотню раз слабее! Твой свет такой тусклый! Он так слепит мои привыкшие к тьме глаза… Ты говорил со мной лишь о Елене, но я уверен, ты знал. Знал всё. Проклятая Воля, запечатлённая в кольцах. Впрочем, и я сам теперь не более, чем прах, и частичка Пламени в кольце Тумана. Я хочу увидеть, чего ты достигнешь, Савада. Но если ты запятнаешь наше великое имя, обещаю, я вернусь с того света! Будь достоин, глупый мальчишка. Достоин его сияния, и проклятой искренней улыбки. Достоин Вонголы.