Драбблы и зарисовки

Эту нелепую сумку, сшитую из пёстрых лоскутов, ему подарила девчонка, с которой они встретились в Катманду. Ничего серьёзного, они просто тусили вместе несколько дней в чьей-то полуразвалившейся халупе. Пели песни под стук этнических барабанов и бряканье какого-то струнного инструмента. Это было давным-давно, сто жизней назад. Той девчонки, может, уже и нет в живых. Рядом с ним – нет. А сумка – есть. Внутри разноцветного баула соседствуют самые неожиданные вещи: начиная от винтажного ножа-бабочки, и заканчивая вполне современным фотоаппаратом. Самая обычная мыльница, конечно. Зато, это помогает ему точно знать, что было в этой жизни, а что в его странных, реалистичных снах. В этих снах он проживает тысячи жизней. Чужих. Его. Иногда, утром, он подолгу лежит, не шевелясь, просто открыв глаза, пытаясь понять, жив ли он, материален ли, или это очередной сон. Иногда, он встречает в реальности людей, которых видел во снах. Он старается успеть их сфотографировать, но получается не всегда. Вот та женщина, например, продающая хот-доги с уличного лотка, в одном из снов была известной телеведущей. Что пошло не так в этой реальности? Опоздала ли она на собеседование на телестудию? Или, может, её ребёнок так не вовремя заболел, и собеседование пришлось отменить? Или… Он не знает. И не хочет знать. От этих мыслей начинает болеть голова. Приступы мигрени, впрочем, порой накатывают без видимых причин. Что-то случается – и голова начинает раскалываться так, что в глазах темнеет. В такие моменты он пересматривает фотографии, повторяя себе, что реальность – только в них. То, что может запечатлеть фотоаппарат – настоящее. У него нет дома – незачем. Он просто идёт по миру, с нелепой лоскутной сумкой, набитой всякой всячиной. Порой, ему нечего есть, и негде спать, но это всё ерунда, как он говорит себе. Наживное. Ему это, в сущности, и не нужно. Главное – он может идти. Не куда-то, просто идти. Он пробовал жить, как все. Дом, работа, друзья… А потом начались сны. Такие настоящие, такие пугающие… И однажды он очнулся один. И всё было алым. Настолько, что насквозь пропиталась белоснежная одежда и волосы. После, он помнил себя лишь на берегу залива, судорожно пытающимся отстирать вещи. Не выходило. Вода всё была красной, словно и не убывало. Он смог заставить себя вернуться, собрать самое необходимое, как он тогда думал, и бежать, бежать прочь от алой краски, стекающей по стенам. Волосы ещё не меньше недели казались ему розоватыми. Так бывало, что он просыпался после сна один, и лишь алая краска стекала по стенам. А бывало, что из-за снов в нём просыпался страшный голод, и он тогда карабкался наверх, безжалостно вгрызаясь, не щадя никого, но обычно он приходил в себя раньше, чем голод заводил его слишком высоко. Поэтому, оставаться на одном месте надолго ему нельзя. Исхода лишь два – алая краска и голод. Он боится обоих. Со временем, он понял, что «нужных» вещей у него намного меньше, чем он считал изначально. Сначала, его сундуком сокровищ был походный рюкзак. Потом появилась эта дурацкая сумка. Куда делся рюкзак, он не помнил. Но из Катманду успел уйти прежде, чем заляпал стены приютившего его дома алым. Ему не хотелось бы видеть пустые глаза той девчонки. Она не заслужила такого конца – быть растерзанной зверем, мечущимся по своей клетке. Его клеткой была плоть. Разум – тюрьмой. Он знал, что забыл что-то важное. Что никак не может вспомнить, понять, осознать… Не может… Не хочет. Бежит сам от себя, снова и снова. Меняет города, людей вокруг, так, что лица и места сливаются в сумасшедший калейдоскоп, с редкими, страшными вкраплениями алого. Иногда он задумывается, почему его ещё не ищут, почему он может так спокойно перемещаться. Порой, в его голову закрадываются мысли о собственной исключительности, безнаказанности… божественности. Тогда, он бежит от себя ещё быстрее, оглядываясь с ужасом. Он не бог Не бог Не… Бьякуран резко сел на полу, подрагивая от предрассветного холода. За окном хижины шелестели листья пальм, перешёптываясь с прибоем. Сегодня ещё не наступило в маленькой малазийской деревушке. Хозяин хижины, приютивший незнакомца – мирно спал. Джессо притянул к себе нелепую лоскутную сумку, запрокидывая голову и выдыхая. Он всё ещё жив. Он всё ещё он. Но уже пора. Пора в путь. Бежать от того, от кого убежать невозможно. От самого себя.