Прощай, моя любовь!

Кривая ухмылка исказила неправильные, суровые черты лица немолодого уже мужчины, заглянувшего в полутёмную комнату и застывшего в дверном проёме. На улице стояли хмурые ноябрьские сумерки, и в отсутствие электрического света на фоне серого квадрата незашторенного окна прекрасно были видны силуэты двух человеческих тел, сплетавшихся в один клубок на постели, безжалостно смятой в процессе любовной игры. POV Александра. Как же так, Матюша?! За что ты так со мной? Больно… В нашей кровати чужой и ты с ним такой открытый, гибкий, доверчиво изгибающийся. Увлечён настолько, что даже не замечаешь меня, жадно пожирающего тебя глазами. Что я сделал не так? Когда, в какой момент ошибся и повернул не туда, что ты так легко забыл всё, что было между нами, презрел все слова, все клятвы и обещания, что звучали столь убедительно из твоих уст и которым я хотел верить и верил, верил безоглядно и бестрепетно! Нет, я знал, что моё случайное счастье не может длиться долго. Я понимал, как ничтожно мало общего между нами. На одной чаше весов ты - прекраснодушный, наивный юноша. А на другой я – стареющий, наполовину седой матёрый волчара, который много повидал на своём веку и покрыт шрамами былых сражений, ибо многих загрыз, смёл с безжалостной мощью тарана на своём пути наверх. Я зубами выгрызал себе место под солнцем, я рвался вперёд к вершине, не оглядываясь по сторонам и не гнушаясь никакими приёмами. И вот, к 40 годам я взобрался на Олимп, оглядел свои владения, отвоёванные у других претендентов потом и кровью, и что же я обнаружил в тот миг? То, что я, как и те самые бессмертные олимпийские боги, могущественен, но одинок и никому не нужен. Меня боялись и уважали многие, одно звучание моего имени могло свернуть горы и открыть любые двери, но был ли на этой грешной Земле хоть один человек, которому бы была небезразлична моя судьба? Любил ли я кого-нибудь кроме тебя, знал ли я вообще, что такое любовь до встречи с тобой? Сложно вспомнить, прошедшие годы пролетают перед моим мысленным взором, подёрнутые мутной туманной дымкой, и сердцу не за что зацепиться, оно молчит, так что думаю, что нет. Никто и никогда прежде не вызывал во мне душевного трепета, не заставлял сердце бешено биться в яростной попытке вырваться из грудной клетки от одного лишь твоего вида, или наоборот замереть на миг, запекаясь коркой от опаляющей всего меня невыносимой страсти и жажды обладания. Когда я впервые увидел тебя, то понял сразу – мы или будем вместе, или ты не будешь ничьим больше. Думал ли я прежде, что могу влюбиться вот так, с первого взгляда, безоглядно, неосмотрительно, ни на миг не задумываясь о последствиях. Влюбиться в юное создание с очаровательными ямочками на ещё по-детски пухлых щеках, в огромные жемчужно-серые глаза, мягко сияющие из-под пушистых и светлых, словно колоски спелой пшеницы, ресниц, коротких и оттого странно трогательных. Более того, не в девушку – в молоденького, глупого парнишку, не знающего жизни, подрабатывающего официантом в сетевой кофейне. Оказалось, что могу! Да, я оказался способен на безумство, сразу и с головой погрузившись в тебя, в твой юный и безмятежный мир – столь отличный от моего. Ты был бесконечно молод, только что окончил школу и приехал продолжать учёбу в шумную и погрязшую в пошлости и разврате столицу. Но тебя её скверна не успела коснуться, не успела испортить, по крайней мере я так раньше думал, до сегодняшнего дня. Тебе было всего 18, ты не имел блата и никого из власть имущих за спиной, но сумел поступить в институт, о котором грезил чуть не с начальной школы. Несмотря на детскую наивность, ты умел ставить перед собой цели и добиваться их осуществления. Ты вызывал во мне восхищение своей решительностью и наивной верой в лучшее в людях, тем, что не считал таким уж пропащим этот глупый, прогнивший до самого основания мир. А ещё для меня лично ты стал очаровательнейшим и притягательнейшим образчиком породы человеческой с твоими длинными, но изящными и пропорциональными конечностями, с твоей сияющей белизной, не тронутой солнцем нежной кожей, твоими бледно-золотистыми веснушками, щедрой россыпью покрывавшими в меру широкие плечи. На переносице тоже были они – эти очаровательные блёклые крапинки, придававшие твоему милому лицу своеобразный шарм. Ты весь был светлый, сияющий как лучик солнца, неведомо как прокравшийся в тесный, прокуренный зал заведения общепита, тщившегося казаться гламурным, но явно до того не дотягивавшего. Меня занесло сюда совершенно случайно. В силу своего статуса я уже давно не посещал столь затрапезные заведения, но в тот день всё было иначе, не так, как всегда. Я был взвинчен и раздражён до предела. Ехал со встречи, которая прошла отнюдь не так, как бы мне хотелось, злость кипела внутри меня, била ключом, требуя выхода. Как сейчас помню, я в бессильной ярости стукнул по дверце своего "мерина", сделанного под заказ лично для меня, велев шофёру немедленно остановиться. Степаныч – мой бессменный телохранитель и водитель, преданный и надёжный как скала, удивился, но виду не подал и, мягко притормозив, причалил такую же основательную, как он сам, машину к тротуару. Я вымелся наружу, зло хлопнув дверцей ни в чём неповинного автомобиля, и зашёл внутрь первого попавшегося заведения, сев за свободный столик на двоих у окна. Официант долго не шёл, и моя злоба всё нарастала, грозя выплеснуться на первого попавшегося мне под горячую руку человека. «Вот только появись, - кипя иррациональным негодованием, думал я, - мигом узнаешь, можно ли заставлять посетителей столько ждать!». Вскоре над моим ухом прозвучало доброжелательное, но слегка нерешительное: - Добро пожаловать в «Кофе-клаб». Что будете заказывать? Я поднял голову, намеревась высказать одним махом всё, что накопилось, вылить всё своё недовольство миром и сегодняшним днём и буквально подавился заготовленными словами. Ты стоял перед моим столиком с подносом под мышкой, слегка согнув спину и держа наготове блокнотик с ручкой, чтобы занести на бумагу все мои пожелания. Ты смотрел так открыто, так бесхитростно, проявляя искреннюю готовность узнать и запечатлеть все мои предпочтения и незамедлительно их исполнить, так, чтобы угрюмый клиент, метавший взглядом молнии, остался доволен. И тогда я понял, что пропал, что влюбился впервые в жизни. С первого взгляда. В парня. Нет – в мальчишку, годившегося мне в сыновья! В слегка несуразного, неуклюжего юношу, стесняющегося своих длинных и немного угловатых конечностей, в ангела с волосами цвета белого золота, забавно топорщившимися на макушке, не подвластными никаким ухищрениям расчёски. Я смотрел на твою улыбку, на чистое и неиспорченное лицо и на моей прожжёной, недовольной физиономии, словно по волшебству, расцветала ответная, не менее искренняя и тёплая улыбка. Я приложил все возможные усилия для того, чтобы заинтересовать тебя. Я появлялся около тебя неожиданно и всегда словно бы случайно. Я стал завсегдатаем этого убого заведения. Я пас тебя и аккуратно подводил к мысли о том, что мы должны быть вместе, несмотря на все те тысячи и тысячи причин, разделявшие нас: возраст, социальный статус, мировоззрение, пол, наконец! А ты, такой отзывчивый, послушно вёлся на мою игру и, как доверчивый щенок, следовал за мной, многоопытным кукловодом. Мне не было стыдно, что я использую порой запрещённые методы. Я должен был добиться твоей любви. Нет, никакого насилия, только забота, комфорт, доверие, дружелюбие и откровенная нежность во взгляде и всех поступках. Ты просто не мог не полюбить меня! Так и было задумано, и когда я достиг своей цели, то трудно было найти в подлунном мире более счастливого человека. Я был счастлив до боли, до одури. Я признаю, что болен тобой, что очарован, околдован. Но даже если эта болезнь смертельна, я не хочу выздоравливать! Я хочу всегда быть рядом, смотреть на тебя и видеть на твоём лице всё те же любовь, восхищение и безграничное доверие. Прошло уже два года с того дня, как мы познакомились. Ты повзрослел, учишься, успешен и популярен среди своих сверстников. Я тебя безумно ревную к каждому, кто приближается к моему сокровищу ближе чем на десять метров, но я не мешаю тебе жить, ведь ты не птица в золотой клетке. У тебя моими стараниями есть своя собственная, достаточно скромная квартира. Ты молод, недавно вырвался из-под родительского крыла, а потому хочешь независимости и самостоятельности, и я даю их тебе, ощущая каждую твою потребность как свою. Матвей – твоё имя, необычное и достаточно холодное на слух, для меня трансформировалось в предельно нежное и немножко женственное Матюша. Ты мой, мой до кончиков тонких пальчиков с нежными перламутровыми ноготками, мой до последней капельки крови, со всеми потрохами, всеми своими думами и мечтами! Я готов был помочь тебе осуществить их все, только бы ты всегда был рядом со мной, только бы никогда не покинул! И вот, вернувшись из срочной деловой поездки, я пришёл к тебе неожиданно, желая сделать сюрприз, а увидел ЭТО. Глаза не хотят верить, но цепкий, недремлющий разум уже понимает – это конец. Я не смогу простить такое. Предательство заключается не в том, что кто-то другой касался твоего тела, не в том, что тебя целовали и нежили чужие губы. Оно сокрыто в том, что я больше никогда не смогу поверить в сказанное твоим мелодичным тихим голосом обыкновенное «люблю». Я могу стереть в пыль того человека, с которым ты сейчас милуешься в постели, я могу уничтожить саму память о нём - для меня нет почти ничего невозможного. Я жестокий и чёрствый человек, почти чудовище, и многие сомневались в наличии у меня души. Появившись в моей жизни, ты стал моей совестью и научил милосердию, смягчив закосневшую, грубую суть. И вот теперь я за это расплачиваюсь - моё сердце, моя несуществующая душа плачут кровавыми слезами, ведь я потерял то единственное, что оправдывало моё пребывание в этом мире, то что искупало все совершённые мной преступления и несправедливости – свою горько-сладкую, первую и последнюю любовь. На миг глаза застила тьма. Ликвидировать, смолоть в порошок того мерзавца, что встал у меня на пути! Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, кончики ногтей впились в податливую мякоть ладоней, оставляя на ней следы – отражение боли, терзавшей мою душу. Желание убивать поглотило меня без остатка, я жаждал чужой крови, я был в своём праве! Я шагнул к кровати и барахтавшимися на ней телам, сам не ведая, что собираюсь сделать. Но тут перед моим мысленным взором встало печальное лицо Матвея с поджатыми губами. Он неодобрительно покачал головой и наваждение схлынуло без следа, оставляя после себя полное опустошение и открытое всем ветрам, изъязвленное кровоточащими ранами сердце. Мой Матюша, кто я такой, чтобы тебя судить? Нет, я не буду тебе мешать, ты свободен и вправе выбирать свой путь сам. Я не буду вмешиваться, отступлюсь и это станет моим последним подарком тебе. Пусть мне будет сложно и мучительно больно, но я отойду в сторону и даже не сотру с лица земли того подонка, что посмел встать между нами. Отныне я потерял возможность быть с тобой рядом, а посему прощай, моя любовь! Прощай… Конец POV. Мужчина настолько погрузился в свои невесёлые размышления, что даже не обратил внимания на то, что кувыркавшиеся в постели парни его заметили и, ойкнув, замерли в кровати, прикрывшись одеялом, словно маленькие зверьки, вспугнутые охотником. Незваный гость как будто вошёл в транс, только смотрел на них и молчал, ничего не предпринимая. Но вот он очнулся, небрежно тряхнул головой, отбрасывая в сторону неприятные, тяжёлые мысли и, больше не глядя в сторону развороченного ложа любви, шагнул назад, чтобы гордо удалиться, в напрасной попытке сберечь хотя бы жалкие остатки попранного достоинства. Но ему не удалось сделать это бесшумно, ибо он со всего маху в кого-то врезался и, не удержав равновесия, упал на пол, больно стукнувшись копчиком о паркет. Напротив Александра на полу тесной прихожей, удивлённо моргая и потирая ушибленный об его грудную клетку лоб, сидел… Матюша собственной персоной. В его руках всё ещё пребывали ручки белых полиэтиленовых пакетов с логотипом известной сети супермаркетов, битком набитых продуктами, часть из которых высыпалась при столкновении наружу. - Саша? Ты откуда… то есть, ты как тут очутился? – растерянно моргая близорукими глазами, спросил Матвей. Александр абсолютно бесстрастно смотрел на своего любимого. Его лицо, словно маска, не выражало ничего, но внутри у него бушевал настоящий ураган из самых противоречивых эмоций: безудержная радость сменялась только что испытанной и ещё не до конца отпустившей щемящей сердечной болью, а ещё жёг страх, что всё это сон, и там же клубилась иррациональная, какая-то детская обида, что все его столь страстные переживания оказались напрасными. Мужчина не чувствовал, что по его щекам катятся круглые, как горошины, слезинки. У Матвея от изумления глаза на лоб полезли – он ни разу в жизни не видел, чтобы Саша, нет – Александр, этот матёрый волчище, плакал! И теперь парень растерялся, не зная, что предпринять, как успокоить. Он засуетился, дёргано высвобождая кисти рук от впившихся в них ручек многочисленных пакетов, и, подавшись вперёд всем телом, заключил своего самого любимого и ненаглядного на всём белом свете человека в крепкие и тёплые объятия, впервые за всё время их знакомства играя роль утешителя. - Саш, ну ты чего? Что случилось, хороший мой? – испуганно забормотал Матвей, чуть сам не плача. – Что тут стряслось пока меня не было? Ты уже познакомился с Максом? Он что... тебя как-то обидел? Я знаю, он очень невоспитанный и ехидный, таким уж мама родила, так что прости дурака! И меня извини, что не предупредил! Ты так неожиданно уехал на неделю, и я не успел рассказать, что ко мне приедет брат со своим... э-э... другом. Понимаешь, они в Москве всего на пару дней и им негде остановиться, вот я и пригласил ребят к себе. Ты ведь не против, да? – и паренёк на миг отстранился, просительно и извиняющееся заглядывая в глаза стального цвета, которые у столь многих людей вызывали трепет и ужас и только у него одного рождали совсем иные ассоциации и чувства: любовь, бесконечную признательность, уважение и преданность. А Александр молча слушал, успокаиваясь. Он верил и не верил в то, что всё оказалось позади, в душе посмеиваясь над самим собой и своими глупыми страхами. Как он мог усомниться в Матюше?! Вот же он, рядом, ближе некуда, родной, абсолютно незаменимый! Всё по-прежнему, всё так, как и должно быть – он любим и нужен, его никто не предавал и нет повода для беспокойства. Казалось бы, можно расслабиться в кольце родных рук, но одна назойливая, как муха, мысль терзала мозг, требуя высказаться, и мужчина глуховато произнёс: - Матюша, ты понимаешь, что я тебя почти отпустил? - Что? – не понял юноша и вновь отпрянул, чтобы посмотреть в лицо Александра. – Ты о чём? - Но больше этого не случится, - не отвечая на вопрос, продолжил тот, - больше никогда я не скажу тебе прощай, даже не надейся! – и вдруг расхохотался, осознав сколь нелепо со стороны выглядит вся эта ситуация, а особенно он сам – расклеившийся, навоображавший себе всяких ужасов и размякший, как квашня. Матвей растерянно моргал, не понимая, то ли тоже засмеяться, то ли уже пора звонить «03», ибо никогда ещё на его памяти Саша не вёл себя так странно. А из дверного проёма, ведущего в комнату, выглядывали две озадаченные физиономии – брата Матвея, так похожего на него фигурой, такого же долговязого и худого, и его парня.