С ним всегда было сложно

С ним всегда было сложно. Как бы Микки ни пытался упростить свою жизнь, выкидывая вездесущего рыжего за свою дверь, тот возвращался всякий раз. Долбился в хлипкую преграду, разделяющую нормального-Микки и Микки-слегка-гея, врывался в типичное течение мыслей Милковича и все переворачивал своим гейским поведением. А потом еще и требовал того же в ответ, не понимая, что только он тут ведет себя как сучка и крутит задницей перед всеми – Микки делать этого не станет. И Милкович ненавидел его. Всем сердцем, наверное. Почему только тупой Галлагер этого не мог никогда понять? С ним всегда было сложно. Поэтому когда настал момент выбирать между тем, ненавидеть Йена до конца времен и потерять его ровно после того момента, как он должен был выйти за двери этого вонючего бара, или же признаться хотя бы самому себе, что он гей, Милкович выбрал то, что сделало все сложнее некуда. Родной и нелюбимый отче славно его отпиздил, показав всю свою доброту и нежность к сыну, а сам Микки где-то глубоко в потемках души почувствовал странную свободу. Стало странно и снова сложно. Как же он ненавидел Галлагера за это. С ним всегда было сложно. Когда вечный двигатель в жопе Йена приказал долго жить, Микки решил, что ненавидит его еще больше. За то, что он лежал там, в его комнате, живым трупом, что молчал, что даже не смотрел на него, прикидываясь мертвым, равнодушным, каким угодно, лишь бы его не трогали. Когда Фиона пришла с твердым намерением забрать брата в ебаную психушку, хотя сама она говорила о частной клинике, Микки решил, что ненавидит всю их семью целиком за то, что мозгов, очевидно, нет ни у единого ее члена. Наверное, поэтому он сделал все возможное, чтобы превратить свою жизнь в тягомотину и сплошные пиздострадания, не отпустив Йена с дурой-сестрой в место, где ему, якобы, стало бы лучше. И он ненавидел его за это еще больше. С ним всегда было сложно. Когда Галлагер смотрел в одну точку целый день и ничего не ел, когда Евгений орал в соседней комнате во все свои маленькие легкие, когда Светлана посылала его на своем идиотском языке туда, откуда, по ее мнению, Микки давно уже не должен был вернуться, когда Мэнди тихо плакала в туалете, стирая кровь с вновь разбитого Кеньяттой лица, Микки закуривал десятую за день сигарету и думал о том, что уже не помнит, когда в его жизни что-то было простым. Когда дым достигал прокуренных легких, Милкович решал выгнать тупую шлюху Светлану вместе с ее высерком на улицу, Йена к своей семье, а Мэнди просто послать нахуй. Но сигарета заканчивалась, едва успев загореться, и все решения летели куда подальше. Микки открывал окно, проветривая задымленную комнатушку, будто действительно надеялся, что это поможет рыжему мудаку встать с кровати и снова врубить свой двигатель. Он ненавидел его за то, что тот не вставал. Уже так долго. С ним всегда было сложно. Когда Йен похудел так, что остались одни кожа да кости, Микки почти согласился отдать его Фионе. Когда Галлагер уже почти месяц не отвечал на обращенную к нему речь, Милкович решил, что не может. Он не может позаботиться о парне так, как обещал. Он не сумел вытащить его сраную душу из того ада, что творился у него внутри все это время. Микки не справился. И за это ненавидел себя тоже. Курил больше обычного, сминая пачку за пачкой в ладони и со злости разбивая костяшки пальцев о стену. Не помогало. Йен не двигался, иногда даже глаз не открывал, и тогда Милкович думал, что парень умер. И тогда он напивался, чтобы внутри не жгло все так от бессилия, грязных глупых чувств, которых, как всегда казалось Микки, у него не было, и ненависти. К себе, своей семье, Галлагерам всем вместе взятым, Йену отдельно, целому миру. С ним всегда было сложно. И Микки сдался однажды, выхлестав бутылку дерьмового дешевого виски и заснув, прижавшись к спине Йена, вонюче дыша на него и шепча полную хуйню о том, как сильно он его ненавидит. Микки сдался, обещая, что отпустит Галлагера теперь, когда, наверное, уже поздно. Потому что он не хочет навсегда лишиться этого ублюдка, которого так удобно ненавидеть.

___________

На следующее утро Микки едва смог разлепить глаза. Каждая часть тела болела так, будто его всю ночь пинали ногами, хотя кто знает, что там на самом деле было. Желудок просился наружу, поэтому Милкович просто свесился с постели, честно отдав все его содержимое грязному ковру. Дерьмо. Вдалеке был слышен детский плач, наверняка растяпа Светлана пытается впихнуть в ребенка дешевую смесь хуйни с хуйней, но Микки как-то посрать на это дело. Как и на все остальное, в частности. Голова трещала нещадно. Единственный пробивающийся сквозь шторы луч солнца попал на глаза, заставив Микки со стоном перевернуться на бок и почувствовать себя еще большим говном, чем раньше. Глаза жгло от огромного количества выкуренного накануне, поэтому он предпочел закрыть их хотя бы на время. В голову полезли ночные обещания, которые Милкович, к сожалению, помнил слишком хорошо, чтобы не думать об этом. При свете дня они казались ему бредом умалишенного, потому что отпускать Йена было бы безумием. Парень застонал сквозь зубы, ощущая все прелести накрывающего бессилия и безнадеги, и потер ноющие глаза. Он явно нехреново насолил кому-то в прошлой жизни. Не могло ему так «удачно» перепасть в этой. И только услышав тихий вздох перед собой, Микки открыл глаза. Они отчаянно слезились, поэтому происходящее Милкович увидел через влажную пелену, но даже этого ему хватило, чтобы задержать дыхание, будто забыв, как дышать вообще. Йен лежал к нему лицом, походу, вообще впервые перевернувшись на этот бок за месяц, и смотрел. Его блестящие глаза почти светились в серой мрачной комнате, и Микки решил, что вчера точно перебрал, подхватив белую горячку. Он моргнул только спустя полминуты, боясь, что увиденное исчезнет. Но Йен не пропал. Он все так же таращился на него, сверкая своими ебаными зелеными глазами, от которых в животе у Микки стало закручиваться, закручиваться так, что захотелось внезапно плакать. - Йен… - Микки прошептал охрипшим ото сна и вчерашнего голосом, несмело протягивая руку, чтобы, наконец, коснуться этого мудака. Галлагер, казалось, был не против. Он прикрыл глаза на то мгновение, когда горячие пальцы Милковича коснулись его влажной от пота кожи виска, и снова вздохнул. - Если ты шутишь, сука, я придушу тебя, - Микки зашептал сбивчиво, кусая губы и проводя подрагивающими пальцами по щеке и вниз, к шее. – Я не посмотрю на то, что ты ебаный психопат, я задушу, я обещаю тебе, - он шептал уже тише, все чаще сглатывая и отчего-то нервничая, как девственница. Но Йен молчал. Как распоследняя сука, которых Микки когда-то ебал и кидал через час. И хотелось ему врезать за это, причем так, чтобы эти больные мозги встряхнулись и встали наконец на место. Но вместо этого Милкович только сильнее закусил губу, проводя кончиками пальцев по губам, подбородку, щекам, по всему, что успевал ощупать. Он скучал. Как последний пидор, скучал, как не скучал по косяку, по бутылке лучшего в его жизни пива. Ни по чему не скучал так отчаянно. Ни по кому тем более. - Мик, - тихий срывающийся голос прервал пыхтение Микки. - Блять, Йен, блять, сука, Йен, - Милкович, казалось, слегка поехал рассудком, цепляясь за подбородок парня и заставляя смотреть себе в глаза, хотя тот даже не сопротивлялся. – Ненавижу тебя, мудак, ты даже не представляешь как. - Знаю, - ухмылка скользнула по бледным губам Йена, будто намекнув, что скоро еще вернется. - Нихуя ты не знаешь, пидор ты ебаный, - Микки сбивчиво шептал, опасно приближаясь к Йену все ближе, хотя расстояние между их телами и так можно было мерить десятисантиметровой линейкой. – Ты думал, я кину тебя, думал, я, блять, брошу тебя твоей ебанутой семейке, да, я знаю, что думал, - Милкович шептал это почти в пидарские губы Йена, мысленно наградив их этим эпитетом. – А я тут, блять, сука, Галлагер, я тут, - победная кривая улыбка Микки перешла в истеричный смешок. - Знаю, - повторил Йен, чуть больше растягивая губы. - Иди ты нахуй, - Микки сдался, прижимаясь носом к носу парня и неумело целуя его в сухие губы. Это по-пидарски, так по-пидарски, что у Милковича почти свело челюсть, но оторваться было бы слишком трудно. Раздвигая языком губы Йена, Микки не чувствовал ни сопротивления, ни какого-то участия. Нечестно. Это было пиздец как нечестно. Разве он не заслужил немного, блять, надежды, что Йен не потерян для него? Неужели все его усилия растормошить придурка были напрасными? Микки только на секунду задумался, позволяя мыслям унести себя далеко в страну безнадежности, когда Йен ответил. Это не было страстным поцелуем, от которого Микки мог кончить себе в трусы, не было сладким обжиманием на его кровати, как раньше. Но у Милковича снесло крышу, когда он почувствовал легкое движение губ в ответ ему, потому что это значило, что его рыжая морда вернулась. Наконец вернулась. И это было ахуеть как круто. - Мик, - сдавленный голос снова разрезал тишину комнаты, прерывающуюся периодическими чмокающими звуками. – Бля, Мик, - Йен, казалось, дышал через раз. – Мне дышать нечем, Микки, блять, ты меня раздавишь, - он просипел, выдавая ахуенно длинную фразу для целого месяца молчания. - Иди в пизду, - Милкович прошептал, все-таки выпуская Галлагера из крепкой хватки, но не из рук совсем. – Какая же ты сука, целый месяц игнорировал меня, педик недоделанный, - Микки бормотал, стараясь не упустить ничего во взгляде парня. Йен только слегка улыбался и опускал глаза, пытаясь найти ответы в рисунке на грязных простынях. А Микки забыл про ноющую голову и терпкую боль в желудке. Потому что рыжий пиздюк улыбался ему, будто ничего не было. Будто Милкович, в кой-то веки, с чем-то справился. Сам. С ним всегда было сложно. Йен с трудом возвращался к привычному образу жизни, поднимаясь на ноги, прохаживаясь к окну и в толчок, а Микки следил за ним, словно мамаша-наседка, терпел его «не хочу» и «не буду», посылая нахуй или дальше, и все позволял. Он говорил, что ненавидит его, и на самом деле, казалось, ненавидел, вот только Йен всегда усмехался и позволял прижаться носом к своей шее, чтобы вдохнуть такой успокаивающий запах и расслабиться. Хотя бы ненадолго. Йен знал, что это пустые слова. И что Микки ненавидит всех и вся, вот только этого конкретного Галлагера чуть меньше. С ним всегда было сложно. И Микки нравилось это.