Тянуться

Беззубик ничего не видит. Перед глазами стынет мутная алая пелена, а сквозь неё что-то едва заметно просвечивает, мелькает так раздражающе и больно взгляду, что хочется отвратить странное видение подальше. Но отвернуться от него дракон отчего-то не может – чувствует, как силы неведомые сковывают каждую мышцу, безжалостно отбирая всякую возможность пошевелиться, и это смертельно пугает его, сбивает с толку. Беззубик ничего не слышит сквозь бурлящий шум в голове. Он лишь чует безграничную злобу – не свою собственную – скользким туманом жгучего холода блуждающую в сознании. На спину что-то тяжело давит, доводя до того, что каждый новый взмах крыльев даётся с трудом – чёрная сталь слабеет, теряет былую твёрдость, и больше нет мочи держаться дальше. Ему бы только в радость избавиться от груза, что тащит нещадно вниз. Только вот внутри всё давным-давно забылось и перепуталось. Теперь же Беззубик ни малейшего понятия не имеет, что угнетает его сильнее: тот, кто сидит верхом на нём самом, или же нечто, что набрасывает поволоку на глаза, заставляет нести на себе нежеланного всадника, растаптывает драконью волю в пыль, напрочь лишает слуха. Рассудка. Беззубику страшно до дрожи, и только сейчас он – дракон, который однажды решился бросить вызов самой Красной Смерти – осмеливается признать это. Тьма вот-вот утопит его в себе – ему суждено самому вскоре пропитаться ею до дна. И кажется бедному на мгновение вдруг, что вот – настал для него конец, не взойдёт больше тёплое солнце, тело окутают колючие тучи изо льда, они будут повсюду. Никогда не взлететь дракону к родным облакам, не вдохнуть полной грудью свободу, не делить небо напополам с человеческим братом. Беззубик не может позвать Иккинга на помощь – даже собственный голос отныне принадлежит одному вожаку. Впрочем, он и без того не посмел бы приблизиться к другу. Беззубик совсем ничего не чувствует и лишь тянется отчаянно к тому неясному пятну перед глазами, безуспешно пытается отозваться на отклик любимого голоса – тонкую, хрупкую ниточку домой. Тут же цепляясь за неё, титаническим трудом заставляет себя удержаться и следовать по ней, пускай знает, что вовсе не заслуживает спасения. Потому что на нём лежит грех слишком тяжкий – нет ему уже в этой жизни прощения. И не бывать вовеки, хоть сейчас, наверное, кроме него ничего более и не надо. Беззубику хочется умереть. Но всё-таки больше – как раньше, прильнуть к протянутой ладони. Когда мир вокруг проясняется, Беззубик, тряся головой, вторит радостному крику Иккинга, отвечает его звонкому смеху самой широкой на свете улыбкой, что даже больно становится. Ему всё равно — и на это, и даже на готового ударить Драго. Прощён. Брат вернулся за ним. Но крылья теперь уж не держат, а морская пучина вздымается пеной, словно раскрывает под волнами огромную пасть, готовая проглотить и дракона, что стремительно мчится вниз. Ещё никогда Беззубику не было так легко. Куда уж лучше утопнуть в ледяном океане, чем в беспросветной темноте. Одному. Без цели, без воли, без жизни и Иккинга, кто и вовсе ею был до конца. Беззубик ревёт во всю силу, думая, что его лёгкие раскрываются в последний раз. И тут замолкает, увидев перед собой то, что всегда дарило ему ласку, защиту, надежду. Он смотрит, как к нему тянутся руки.