Бог из машины

Я ненавижу Еву всей душой. Настолько, что трясутся руки, парализуются голосовые связки при одном воспоминании о ней. Женщина давит на самое больное, отбирает самое любимое, упивается властью. НЕНАВИЖУ. Порочное, самовлюбленное, опустившееся создание, тварь, недостойная воздухом-то дышать... Звенит будильник — механический, в архаическом стиле. Накрываю его рукой, и в гостиной становится тихо. Скидываю с разложенного дивана ноги, их грызет изнутри давящая щекотка — верный спутник многодневной бессонницы; поднимаю очки с пригвожденного паласа. Как есть, в трусах и обвисшей армейской майке, шлепаю по темному коридору к своему любимому рабочему месту, на кухню. Завариваю кофе. Солнце бьет косыми лучами прямо в окно из-за здания напротив; за ним, я знаю, через дорогу расположилась артиллерийская часть. Сажусь за стол, ставлю на цветастую скатерть дымящуюся кружку рядом с аккуратной белой папкой (поверх блестит наклеечка: "Феддинги. Любомиров М.") и черновой тетрадкой. Ручка, калькулятор. Люблю работать именно на дому, тогда можно отгородиться от всего лишнего; а лучше всего работается именно рано утром, когда соседи еще не начали какого-нибудь ремонта, но все нормальные люди уже закончили свои ночные свистопляски. А уж с характером моей писанины... Просто сижу на табуретке, швыркаю горячим черным без сахара, смотрю на наклеечку. Исследовательская деятельность — это вам не хухры-мухры. Тут вам не там. Не сядешь вот так просто, не возьмешь нахрапом вражеское укрепление. Уже две недели бьюсь над своим электротехническим прорывом, чувствую, знаю — нащупано что-то гениальное, но вечно что-нибудь не ладится. Сейчас, например, никак не могу сопоставить чертовы конденсационные уравнения. Как о стенку горох, ничем их не проймешь, завороженные будто. На улице гаркнул пьяный голос. Скрипит неудержимо качель во дворе. Прикрываю опухшие глаза... притомившаяся злость шевельнулась, вздыбила шерсть... вот оно. Нужное настроение есть. Но едва я раскрываю тетрадку с распушившимися уголками и берусь за ручку, как в этот самый миг — конечно! когда же еще! — в двери шумно заворочали ключом. Я так и замираю, сгорбившись над столом; сердце аккуратно ухнуло вниз. В проеме появляется она, Ева, душа моей души: большая, великолепная, сверкающая женщина. Сейчас она слегка запыхалась, но смотрит на меня со своей обычной снисходительной ухмылкой; в немного полных руках, украшенных золотыми колечками и внушительными когтями, держит хрустящий букет; сама босая, одета в облегающее вечернее платье с откровенным вырезом на пышной груди, накрашена с намеком на вульгарность; на локте повисла сумочка. Хозяйка моей жизни. Что, нашлялась по своим балам? Нафлиртовалась? Шлюха... — Ну что ты расселся, помоги уже с цветами, — говорит с капризной ленцой, будто все так и должно быть и вообще. Я буквально соскакиваю с табурета, выхватываю у нее из ручек свежий, красивый букет, приговаривая: "Здравствуй, солнышко... Прости, я сейчас, сейчас... Как отдохнула, любовь моя...", и сигаю в спальню, вышвыриваю вчерашние цветы в окно, ставлю новые в воду, бегу обратно, чтобы успеть принять сумочку и повесить ее, куда положено. — Знаешь, так скучно было... Ни одного интересного человека не попалось, все как будто сговорились и решили отсидеться по домам. Зато, говорят, завтра кое-кто приедет... — сообщает как бы между прочим. По голосу заметно, что она таки устала за ночь, видимо, и правда было не слишком занятно. Не смеется, не издевается. Ева делает шажок на кухню, надув губки, и окидывает задумчивым взглядом стол, двумя пальчиками цепляет уголок черновика, перелистывает... Еще одну... Скользит глазами по строчкам, пока у меня внутри поднимается новая волна. Знает же, что я не люблю, когда кто-то смотрит мои недоделки. Какого черта! Сжимаю зубы. Но она вовремя перестает интересоваться, хмыкает, разворачивается и, не смотря на меня, уплывает в спальню, хлопнув дверью. Будет теперь отсыпаться весь день. Возвращается; абсолютно спокойно проходит на кухню, залезает в мою нычку, отсчитывает купюры и складывает меж грудей, после чего отправляется отдыхать. Молча наблюдаю за ней. Сажусь за работу. Бесполезно. Уходит в никуда кружка за кружкой, напоминает о себе желчностью гастрит. Время как-то незаметно пролетает, и я замечаю, что уже вечер, только когда желудок сводит голодной судорогой. Увлекшись мыслями, я не слышу, как Ева встала. Ее ухоженные руки мягко касаются моих плеч; это так неожиданно, что я дергаюсь, как от электрического разряда. — Что, все бьешься, воин от науки? — произносит низким грудным голосом. Мягко, кажется, безо всякой подоплеки, и это настолько удивительно, что я не знаю, что ответить, просто киваю, мол, да, бьюсь. Она садится рядом на такую же табуретку и заглядывает мне в лицо карими глазами. Макияж, конечно, давно смыт, она сидит в домашнем цветочном халатике, но от этого становится только притягательнее, обворожительнее. В ней читается какая-то нежность и податливость, что ли; так давно я не видел ее такой, что мне даже не верится. — Отдохни немного. Поешь, ты же в рот ни крошки не брал, я знаю. Давай я пока тебе с расчетами помогу? Почитаю на свежую голову, вдруг что подскажу. Совсем сдурела, что ли? Она же не обладает ни нужным складом ума, ни знаниями, ни хотя бы мало-мальским интересом к моим исследованиям, так что в этом нет никакого смысла. Впрочем, пусть ее. Ева притягивает к себе тетрадку, открывает на первой странице и внимательно изучает один за другим исписанные листы, уперевшись в конце концов в мои уравнения. Хмурится. Я сижу, облокотившись и ощущая поясницей наросшую за день ноющую боль. Тень от нашего дома потихоньку поднимается, заслоняя собой соседнюю пятиэтажку; скоро включатся уличные фонари. Стараюсь не думать ни о чем, отвлечься, но растет напряжение. Да что там, оно на пределе! Неслыханное дело! Что-то она задумала... Произносит одну-единственную фразу. — Функция Гарвтига, — смотрит на меня победно-ехидно, в глазах появилась обыкновенная издевательски-снисходительная смешинка. Я таращусь на нее, чувствую, как челюсть потихоньку отвисает. Что она сказала? — Функция Гарвтига. Дальше сам догадаешься? Это... Это... Элементарно, но гениально. Мой замыленный глаз просто упускал из виду такое простое решение. Но как, как она могла хоть что-то понять, она же ни черта не знает! Я положил жизнь на то, чтобы в конце концов прийти к этому, к пику, как она могла решить МОЮ задачу... Лживая, самодовольная, вульгарная тварь! Шлюха! Как она посмела... Как посмела! НЕНАВИЖУ! Зубы скрипят, сдерживая полный бешенства вопль, но он вырывается наружу; к лицу приливает кровь, становится безумно жарко. Я не понимаю, что я ору ей в лицо, под руками ломается дерево, рвется бумага, трещит пластик; она широко раскрыла глаза и рот, оглушительно хохочет из своего угла, заламывая руки! Сумасшедшая! Сука! Это было последней каплей; тебе конец. Несусь по коридору к единственному месту в квартире, которое я могу назвать своей крепостью — в сортир. По пути срываю сумочку, швыряю на пол. Захлопываю дверь; торопливым набатом бьет по ушам разогнавшееся сердце, трясутся руки; да меня всего колотит! Щелкаю шпингалетом, сажусь на унитаз. Выдыхаю в ладони. Там, под бачком, есть тайничок; из него достаю маленький предмет навроде пульта от телевизора. На панели множество разных поворотных переключателей, каждый подписан. А сверху — металлический жетончик с тремя отчеканенными буквами: "ЕВА". В квартире становится тихо. Меня вдруг, без всякого перехода, отпускает. Руки перестают дрожать, дыхание успокаивается. Мысли потекли отстраненно, холодно; мне нужно это сделать, но я не хочу. Поэтому просто отключаю мозг. Кручу регулятор выставленной на максимум "сучности", а внутри ширится вселенская пустота. *** Звенит будильник; накрываю его рукой, в спальне становится тихо. Скидываю с огромной кровати ноги, растираю бедра, пытаясь прогнать привычную щекотку; беру очки с трельяжа. Как есть, в трусах и обвисшей армейской майке, смотрю в зеркало пустым красноватым взглядом. Думаю.