Владычица Безвременья

Наши дни Поезд опоздал. Притащился на вокзал, словно полусгнившая колода, которую перевернули в лесу мальчишки; и потревоженными жуками, мокрицами и уховертками стали выползать из его пропоротых дверями боков пассажиры. Туристы вывалились в числе последних, причем Харлампий умудрился едва не упустить свой рюкзак в щель между вагоном и платформой. Гиды по сравнению с остальными были навьючены как два ослика, особенно невысокий щуплый Слава, в чьем большущем рюкзаке помещался весь провиант, необходимый для преодоления первого отрезка маршрута. Толик, тащивший гораздо более легкие спальники и карематы, а также фонари, вилки-тарелки и котелок, картинно поигрывал мускулами, когда оказывался в зоне видимости девушек из эйч-ар отдела. Замызганный вокзальчик робко вздрагивал под усиливающимся ветром, нагонявшим тяжелые плотные облака. Того, кто должен был к ним присоединиться в Володарске, на вокзале не оказалось; ответственный Слава справился у кассирши и, получив неприязненный ответ, что ожидать их будут на первой стоянке, заторопился к выходу, провожаемый взглядом полупьяной уборщицы, бессмысленно вошкавшейся с тряпкой и ведром у двери в туалет. Они вышли на крохотную привокзальную площадь, на которой скорбно указывал вдаль неведомый герой войны, труда, а может, и того, и другого разом. - У автомобиля вид опасного сумасшедшего, - сказала вдруг Зара, остановившись перед «газелью», которая должна была довезти их до начала пешеходной части маршрута. Харлампий покрутил пальцем у виска и выразительно присвистнул. Остальные сделали вид, что не расслышали. Лина тоже решила не обращать внимания на всегдашние Зарины странности – хотя насчет машины… Что-то есть дикое и безумное в выражении железной морды "газели", сказала себе Лина – и тут же подумала, что это уже определенно тянет на клинику. «Газель» как «газель» - желтая, не новая, но чистенькая. И водитель такой же – не новый, но чистенький, с седыми усами щеточкой. «А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеичем поужинать в «Яр» заскочить хоть на четверть часа…» - пропел Саня-айтишник, когда они грузились. «А все-таки жаль… жаль… жаль…» - тикало в голове Лины, пока они, мотаясь из стороны в сторону по обтянутым потрескавшимся дерматином сидениям, трясясь и подпрыгивая на володарском асфальте, ехали сперва по главной и единственной улице, потом по более узким и неглавным, а потом - по совсем неглавным и совсем уж без асфальта. Домики – деревянные, с подслеповатыми давно немытыми окошками, и новые, с коричневыми и зелеными крышами из дешевой металлочерепицы, - провожали их тем же тупым сочувствующим и тоскующим взглядом, что и пьяная уборщица на вокзале. Вспомнился желтоглазый вокзальный кот, пристально смотревший на Лину, пока Слава бегал к кассе. Обожающая котов Жанна протянула было к нему руку, но желтоглазый бросил на нее взгляд, полный настолько древнего ледяного презрения, что Жанне сделалось не по себе. "И днем и ночью кот ученый все бродит по цепи кругом", - продекламировал Харлампий. Кот же продолжил смотреть на Лину. А все-таки жаль, читалось в его глазах… Усы-щеточки водителя то и дело подозрительно ходили, будто он все принюхивался. Сидевший с ним рядом Слава видел, как водила все посматривал на тяжелеющее, надвигающееся воинство серых туч, как становился водила все угрюмее. - Дальше не повезу, - «газель» остановилась у группки деревянных домиков, облезлых и заброшенных, что столпились на изломе кривой улочки, нырявшей затем в низинку и убегавшей суетливо к серевшему невдалеке лесу. - Договор был до леса, - возмутился Толик. – Нехорошо, дядя. - Я тебе не дядя, и ты мне не племяш, - сурово отрезал водила. – Хочешь – плати половину, а к лесу не поеду. Толик начал было говорить что-то еще, вынул мобильный. Его поддержали, заговорили все разом. Молчала только Лина, считавшая, что инструктора должны разобраться сами, и Зара, засмотревшаяся на убегающую к лесу разбитую дорогу. Слава молча выволок свой тяжелый рюкзак, сгрузил его на жухлую траву у полуразвалившегося забора, помог выгрузить вещи девушек. Потом так же молча подошел к водителю и расплатился с ним. - Пару деньков бы подождали в Сурьево-то ехать, - пробормотал смягчившийся от Славиной покладистости водитель. Он послюнил палец и тщательно счел купюры. – Самое гиблое это у нас время, когда гуси в отлет летят. Как улетят – так покойнее станет. И в лес на ночь глядя не ходите. Обождите утра. - Да какой «на ночь глядя»? – засмеялся кто-то. – Час дня. - Пока то да се, - буркнул водитель, снова становясь мрачным, - уж и ночь заглянет. А она тут… Он разом оборвал разговор, прихлопнул плотнее дверь и, с ревом развернувшись, уехал, оставив после себя облако солярной вони и осыпающиеся осколки порушенной тишины. Осыпались осколки, и снова зазвенела тишина, выпевая в сознании Лины про то, что «а все-таки жаль…» От стены одного из домиков отделился человек в серой ветровке, с рюкзаком за плечами. Неспешно подошел к галдящим туристам. - Вы Ярослав? – сразу обратился он к Славе. Тот оторвался от своего рюкзака. Подошедший был высок и сложен спортивно, темные волосы его чуть тронула седина. Странным показалось Славе его лицо – почти неподвижное, будто искусно сделанная маска, изготовленная скорее ремесленником, чем художником. Чуть припухшие властные губы. Глаза, слишком маленькие для этого красивого бесстрастного лица, быстро оглядели всех, задерживаясь на каждом безупречно равные доли мгновения. Парни сразу подошедшего за соперника приняли – так издревле с приглушенной злобой встречают жеребцы одинокого приблудившегося коня, жадного до табунских кобыл, прижимают уши, сердятся. Саша из айти-отдела уши не прижимал, но в глазах его и его товарищей появился тот особый огонек, который так знаком приготовившимся к драке. Тссс… века, тысячелетия присыпали песком этот тлеющий огонек, но деться-то он никуда не делся. Никуда ему не деться. И припухшие губы, и острые глаза незнакомца, оценивающие, выхватывающие из пространства женские фигуры, как выхватывает их фотографический аппарат – этому тоже много столетий, и от этого тоже никуда не деться. - Максим Мержеевский, если я не ошибаюсь? – изысканно вежливо спросил подошедшего Толик. И уже не столь изысканно продолжил: – А где же ваша спутница? - Я один, – коротко ответил тот. – Максим Мержеев. Называть можно Мадсом, так короче, удобнее и мне привычнее. Все по очереди представились, причем девушки отчего-то почувствовали неловкость – Мадс кивал, услышав их имена, будто ставил мысленно галочку против каждого. Из всех он увидел только двух. Которая же? Высокая… или вон та? Должна быть одна, та, которая подойдет старухе. Принюхаться, почуять – для этого он здесь. Закружить, заговорить, приручить и сделать безопасной – чтобы не горело, чтобы не дышалось солнечным огнем, чтоб не выпевалось в такт лесным шорохам, не шлось чтоб по упругой лесной подстилке. И чтоб вода осталась сонным царством, не колыхалась, застыла, замолчала бы, а туман, как и столетия назад, лежал бы по ложкам и ложбинкам. И деревья бы молча умирали, как оставленные стоять насмерть воины. Кто? Которая? Одна – как костерище огромное, огнями-руками во все стороны хвать-похвать, что схватит - все ее. Костерица-мастерица, ветер подует – костер раздует, нет ветра – и костер утихнет, сложится, утечет под угли. Но уж раздует если – взовьется пламя до самого неба, и что схватит – все ее. Сильна. Как костер сильна и как костер же ненасытна. Все пожрет, до чего дотянется. Вторая же – уголек. Тлеющий, тот, что встарь охотникам и запал подожжет, и огонь разведет, и согреет в ночь лесную. Но мала ее сила, как у уголька. И хватать не будет. Мала сила. За оставшиеся полдня они должны пройти этот лесок, выйти к берегу озерца, - там бывший лесной кордон. Домик, запас продуктов туда завезли заранее, есть печка. - Ну что, пошли, господа и дамы! Последнее прозвучало глупо; Слава, почувствовав неловкость, вздернул и без того вздернутый нос, взгромоздил на спину рюкзак и первым зашагал вниз по дороге. Остальные потянулись за ним. Дорога была сухой, идти по ней было легко, и даже пустырь с прижухлой жело-серой травой не портил. Безвременье… колесики часов остановились, застыли, замерли. Позванивают только высоковольтные провода в стороне, жужжат, как взбудораженный рой. Да еле слышно колотятся друг об друга высохшие буроватые стебли на пустыре. Лес надвигался – серо-красновато-желтый и неясный, неяркий, не такой, какой можно было ожидать осенью, словно подернут невидимой паутиной бледности и нездоровья. Осинник, красновато-коричневый, как гретый много раз борщ, березняк, болезненно-бледный, как желток магазинного яйца. Лине казалось, лес робко машет ей, стеснительно, будто не надеялся на внимание. И она вбирала в себя лес, радостно приветствуя его всем своим существом. В детстве Лина часто воображала себя владычицей деревьев, она приходила в детский сад и здоровалась со всеми росшими там - липами, тополем, кленами и молоденькой елочкой. Но придя в садик после Нового года, Лина увидела, что елочка исчезла. Чтобы утешить отчаянно ревущую дочку, мама рассказывала ей о лесном детском саду, в который ушла елочка, и в котором было много других елочек – «у вас она была одна, ей было одиноко – а там у нее много подружек». С тех пор Лина все свое внимание перенесла на тополь, который тоже был один. А вдруг и он уйдет? Правда, она подозревала что для детского сада, пусть и лесного, тополь был великоват – но ведь есть, наверное и для взрослых деревьев сад? Как у людей больница, куда они с мамой отвезли бабушку… - А я в детстве казалась себе повелительницей ангелов, - донесся до Лины голос Зары. Зара шла неожиданно скоро, ощущая дыхание идущего за ней Мадса. Впервые мужчина действовал на нее так сильно, остро и опьяняюще. И не пугал. Напротив – Мадс словно избавлял ее сейчас от того просачивающегося из самых темных глубин безумия, с которым сама Зара порой не могла справиться. Особенно худо приходилось ей в поездке - безумием был, казалось, полон весь мир, безумие было в изогнутых, искорёженных березах и осинах по обе стороны тропки, в перезвоне ветвей и перешептывании листьев, в прелом густом грибном запахе, поднимавшемся от земли и шибавшем в нос не хуже кваса в летнюю жару. И в тропке, которая едва видна была, едва угадывалась. Да и сам лес казался безумным – про такой только в книгах пишут и в кино снимают. Сухостой, иссохшие, вытянувшие в предсмертной муке ветви высохших осинок, бурелом, гнилье, валявшееся на каждом шагу, изредка попадающиеся каменные останцы, поросшие мхом, торчащие из земли как полусгнившие зубы – мрачно и жалко. И от этого безумия Мадс ее избавлял с необычайной легкостью, будто ему это ничего не стоило. Зара шла и шла, без мыслей, ощущая себя пустой и легкой, уже не оглядываясь по сторонам, видя лишь спину идущего впереди Харлампия. - Говорят, тут часто молниями людей бьет, - нарушил кто-то из девушек всеобщее пыхтящее молчание. - И лепреконы охраняют тут свои сокровища, - шутливо отозвался Толик. – Малютки-медовары в пещерах под землей. Все засмеялись. - Что-что – а сокровища тут есть, - впервые подал голос Мадс. Он говорил негромко, глубоким приятным баритоном, и голос его удивительно четко разносился в прохладном влажном воздухе. – Молнии просто так не бьют, есть залежи железной руды или магнитного колчедана. И рассказы о кующих золото-серебро карликах тоже не на пустом месте возникают. Лина спиной почувствовала странное напряжение – после слов Мадса перед ее глазами возникло что-то вроде Кащеевой пещеры, как рисуют в детских книжках, темной в черноту, с горой ярко-золотых монет посередине. И она могла поклясться, что подобное видение возникло у всех остальных – нервно засопел позади Харлампий, унылое шарканье сзади утихло, все прибавили ходу. Хорошо бы действительно найти клад, думал Слава, шедший впереди всех. Бог с ними с двадцатью пятью процентами законных – главное, что после этого он уже не будет обычным гидом-инструктором, а вполне возможно станет известным. А самое главное – вдруг да после этого… Делая вид перед самим собой, что ему просто нужно проверить как идет группа, Слава оглянулся. И конечно первый, вернее, первая, кого он увидел, была Лина, шедшая прямо за ним. Раскрасневшаяся на свежем воздухе, с горящими темными глазами и чуть встрепавшимися коротко стрижеными волосами, Лина была так хороша, что Слава на секунду забыл, где он и что он. - Там, в кордоне, живет один старичок, - продолжал Мадс так, будто и не было этой полной золотых видений паузы, – бывший ссыльный, ему лет сто, наверное. Финеес Аронович Нуэйт. - Он и про богатства знает? – пропыхтел насмешливо Харлампий. - Он все знает, - коротко и веско ответил Мадс. И снова его слова по-особому врезались в сознание, тавруя каждого как племенное животное. Дальнейший кусок пути прошел в молчании, идти всем было удивительно легко, несмотря на кочки и бурелом, на гнилые коряги и даже несмотря на странную тишину окружавшего их леса. Люди шли молча, двигаясь как заведенные автоматы – без мыслей и почти без цели. Избенка заброшенного лесничего кордона выпрыгнула на них из леса так неожиданно, что даже бывавший в этих местах Слава резко остановился, а Лина с размаху едва не налетела на него. В домике было пусто. Слава, который раньше не слышал ни о каком ссыльном старичке, этому не удивился, но Мадс, казалось, пребывал в настоящей растерянности, даже его неподвижное застывшее лицо чуть оживилось. Он несколько раз обошел избушку, будто охотничий пес, потерявший след, заглянул в углы . Удостоверившись, что старичка, о котором он говорил, нигде нет, Мадс принял прежний уверенный вид, но Лина откуда-то знала, что сейчас он притворяется. Инструктора быстро развели во дворе костер и принялись готовить то ли поздний обед, то ли ранний ужин. Кое-кто из девушек помогал им. Жанна натерла ноги и сидела в домике, надувшаяся и мрачная. Мужчины осматривали окрестности и перекидывались шуточками по поводу возможной охоты и рыбалки в этих местах – неподалеку было озерцо, небольшое, но довольно глубокое, как сказал Слава. Харлампий в рыбацких и охотничьих обсуждениях участия не принимал – слова Мадса о сокровищах неожиданно привели его в возбуждение, которое искало выхода. Кроме того, он был голоден, да и непривычное активное движение разогнало, разгорячило кровь. Харлампий увидел за избушкой тонкую рябинку, всю увешанную пламенеющими гроздьями и, подталкиваемый голодом и этим бессмысленным нервным состоянием, принялся жадно обрывать рябиновые кисти. - Харлампий, нашлю лучи поноса – оставь дерево в покое! – крикнула ему Зара – когда чинилось насилие в отношении живых существ, она тут же забывала о всех светских условностях и рабочей табели о рангах. Не оборачиваясь, Харлампий вытянул в ее адрес средний палец. - Оставь дерево в покое! – еще громче крикнула Зара. Харлампий почувствовал словно бы охлест горячим банным веником и замер. В это время из его рук аккуратно вынули конец готовой сломаться рябиновой ветки. Дерево, отпущенное на волю, обрадованно выпрямилось, а Лина чувствительно сжала запястье Харлампия. - Тоже мне, гринписовка нашлась… - прошипел тот, и в голосе его сквознула настоящая неприкрытая ненависть. – Куде-есница ле-еса Оле-е-ся!.. – заголосил он дурашливо. Айтишники и Толик охотно засмеялись – Лина неосознанно задевала их альфасамцовость и они рады были, что она получила по носу. - Спасибо, что нарвал рябины для чая, - подчеркнуто спокойно сказала Лина. – Как раз вода закипела. После ужина еще долго сидели у костра, Толик наигрывал на гитаре, девушки-эйчары подпевали вразнобой. - А почему эти каменные лабиринты называют вавилонами? – спросила Зара. Она сидела возле Мадса и ощущала себя счастливой и умиротворенной. Злость на Харлампия быстро забылась – да Зара и не умела помнить зло. – От Вавилонской башни? - Да, очень интересно, - вставила Жанна – она ревниво смотрела на Зару, которая впервые не нуждалась в ней. Раньше Зара всегда прибегала к Жанне со всеми своими бедами и обидами, а теперь… Жанна чувствовала, что ее отправили в отставку. - Скорее от того, что всякие замысловатости раньше называли вавилонами, - медленно поговорил Слава. Ему было грустно – Лина так славно разрулила ситуацию с рябиной, а он, старший инструктор, прохлопал ушами. Недаром Лина замдиректора, вздохнул он, и недаром он так робеет в ее присутствии. Сам-то Слава… чего уж там, даже институт не закончил, застрял на Алтае, пропустил сессию, а потом и забил, как говорится. Куда ему до Лининой целеустремленности – были бы треки на ногах и тропка под ногами, и ему больше ничего не надо. Ничего, кроме Лины, сказал себе Слава и снова вздохнул. Она-то, конечно, походы тоже любит, но на походах для нее жизнь не останавливается. Да и ни лицом, ни ростом он, Слава, не вышел – когда Лина на каблуках (уж она-то точно умеет на каблуках ходить), она точно выше него будет. И лицо у него… один вздернутый нос чего стоит. - Может, и от фигуры речи. А может, и правда дело в Вавилонской башне. Ведь мы так многого не знаем… - сказал Мадс. А дальше песенкой Крысолова потек рассказ о здешних загадочностях, о Звон-горе, на вершине которой порой раздается нечто, похожее на колокольный звон, о яминках, в которых знающему человеку легко найти богатства. Разговор переместился в избушку и продолжался до тех пор, пока сон, наконец, не сморил всех. Нет старика! Нет! Не отпустило его что-то? Или он забыл о верном ученике? Но ученик твердо помнит то, о чем ему говорено было. И выбрал он, должно быть, верно. Вон как отхлестнуло того толстяка после слов костерицы-мастерицы. Большой костер сильнее уголька. Тихо дышат во сне бестолковые людишки, тихо, да не все – застит кому-то глаза призрак золота, клад… отравило золотое сияние, одурманило… Еще утро не зазмеилось за окном – а проснулось отравленное золотом сердце, пробудилось. Здесь, в этом краю, все сильнее – страсти, желания, слова… Все стократ. И одно словечко может заронить золотое семечко, а уж то прорастет золотыми корешками, панцирем, скрепами, удержит прочно, и если уж попался – никто не избавит, как малую птаху, что запуталась в колючем кусте. Вышел. Да только не один – есть и другие страстишки, что здесь становятся сильнее. Любопытство и ревность. Идет любопытство рыжее за жадностью, идет, крадется. И ему пора. И той, на которую он поставил, тоже тут не след оставаться. - Зара… - шепотом, чтобы не разбудить остальных. - Я не сплю. - Куда это твоя подруга намылилась? - Жанка? Ох, дуреха, обязательно ведь вляпается! Лину будто что подбросило. В сереньком утреннем свете она увидела поспешно впрыгивающего в штаны Славу. - Черт бы его побрал, этого Мадса, - шепотом выругался Слава. – Навязали на мою голову, сказали – ролевик, походник. А он дурью головы задурил и сам сбежал. Тут заблукать – раз плюнуть. - С кем сбежал? – вынырнув из спальника, Лина тоже бросилась одеваться. - Харлампия нет и Зары с Жанной. Только этого не доставало! - Я с тобой! – в Лине вмиг проснулся замдиректора и ответственный за тимбилдинг. - Сам справлюсь, - покривил душой Слава – ему очень хотелось, чтобы Лина пошла с ним. – Толька… Толька… Из спальника донеслось мычание. - Я найду этих бегунов, встретимся у лабаза, пункт два. - Угу… - Запомнил? У лабаза… - …пункт два, - ответили Славе из спальника. - Идем скорее! – уже одетая Лина застегивала ветровку у дверей, поеживаясь от утреннего холода. Когда-то в незапамятные времена... Ни за что не отпустил бы его хёвдинг, если бы не Эгиль. - Кончилась его удача, - молвил скальд. Видел он остановившиеся, будто остекленевшие глаза Свейна, смотревшего на княжеского глашатая. Глашатай выкликал: - Вернувшему княжну Ойну-Людомилу, я, князь Сирт, отдаю половину своих владений и руку дочери. «Руку дочери…» Не отдана ли была ее рука храброму ярлу Арслану? Но Арслан при словах глашатая сжался, будто побитый пес, а Рахдай и Урра напротив, вскинулись, точно кони, готовые вперегон скакать. Весь день они ехали вчетвером вдоль реки. Остался позади Сурьягард, остался позади хирд. Прежде смело в очи женщинам смотрел я, ныне робко взоры долу опускаю, вспомнив Герд запястья.(1) - этим Эгиль напутствовал его. Свейн мало что смыслил в искусстве плести висы, но эти строки запомнил сразу. Он ехал позади всех, почти отпустив поводья. …Холодные щеки под его ладонями и тянущие, высасывающие душу глаза. «Отворот тебе хотела дать – а теперь гляжу, впору мне самой отворотное зелье у бабки просить». Свейн вскинул голову и солнце заставило его зажмуриться. Нахлынула беспричинная радость – огладила и тихо отступила, оставив в груди тепло. Может, правда суждена ему удача?.. Солнце перевалило через полдень, и тени поползли к реке, темнея и удлиняясь. Рахдай бормотал себе под нос что-то злобное да посматривал то и дело на Арслана. Худое, худое на уме, злоба, черная ревность затопили его сердце и грозили перехлестнуть через край, словно кипящее варево. Урра-хан щурился на заходящее солнце и в его красивом смуглом лице, будто вырезанном из темного дерева, нельзя было прочесть ничего. Печаль и тьма, печаль и тьма полонили Арслана. Шепотки, шорохи, примерещившиеся ему еще в граде князя, окрепли и шелестели теперь вокруг, невидимы и злокозненны. «Если б злоба Рахдаю не застила глаза, он бы видел, что не ты его первый соперник». Урра-хан, язык твой подобен змеиному, каплет с него яд, и капли те горьки… Сам он на свадебном пиру не видел никого и ничего, кроме Ойны, своей Людомилы, кроме ее нежного лица, опущенных долу глаз и приоткрытых алых уст, когда она едва пригубляла из кубка. Но что, если очи ее во время свадебного пира и впрямь устремлялись на другого?.. Эта мысль терзала Арслана, не давала покоя, и терзал его стыд за слабость свою, за дрожь, что охватила его в ночь после свадьбы – когда ворвался в покой черный вихрь, зазвучал странный, ужасный глас и княжна исчезла в ночной темени. - Разъедемся! Пора! – разошлась дорога на четыре стороны и каждый конь избрал себе путь. И разъехались соперники. Едет Арслан меж полей, и все темнее, темнее у него на сердце. И все вокруг будто подернулось темною пеленой, не видит он ни чудного луга, усыпанного лазоревыми цветами, будто самоцветами, не слышит птичьих голосов. Не замечает, что темнеют вдали невысокие холмы, что чернеет в одном из них устье пещеры. *** - Удержи его, бабушка, удержи! Не дай ему доехать до пещеры! Поверни его назад! - Да что с тобою? Не найти ему, даже если Финн поможет - не судьба. - Нет нынче судьбы, нет! – горят, горят светлые очи, горит на щеках лихорадочный румянец. - Добро. Живо обернусь. Была - и нет старухи, а есть кошка, серая, с глазами как уголья. Понеслась кошка, будто стелется по-над самою землей, быстрее всякого скакуна, быстрее бродяги-ветра. А очи светлые смотрят в прозрачную водную гладь – гладка вода в деревянной миске, гладка, пока не прошепчут губы заклятие, пока не пойдет вода дымом и не откроется за ним обрывистый берег реки, воин, едущий шагом... И другой, чье сердце чернее ночи, острящий лукавую стрелу. Смертью веет от стрелы. Чем может она помочь? Разве послать назад того, кто может спасти ее воина. *** Легок скок горбоносого коня-степняка под Урра-ханом. Легок, почти неслышен. Остер глаз Урра-хана – бил он стрелами сизых уток у Атиль-реки, бил одной стрелою пару. Остер глаз Урра-хана – едет он сквозь прибрежные заросли, видит соперника издалека. Едет вслед за Свейном, будто крадется. Не час, не два едет – что ж медлишь ты, Урра? Чего боишься? Ведь один, один ты заметил, как на пиру скрещались взгляды, как вспыхивал и гас румянец на щеках молодой нареченной. Сложил ты расколотую смальту, сложил кусочки, сложилась картина. Ведь ты один понял: не только северянин, мальчишка этот, на княжну смотрел – и она с него глаз не сводила. И оттого не знаешь ты, что делать – то ли ехать вслед за ним, чтобы удача его привела тебя к прекрасной княжне, то ли наложить стрелу на свитую из жил тетиву и пустить стрелу. Оттого и легок покуда шаг твоего коня, оттого и ждешь ты. Уж и солнце скользнуло за лес, взошел над рекой месяц – наливается он силой, круглее делается, растет. Упустил ты удачу свою, Урра-хан! Не поздно еще повернуть, не поздно вспомнить старую ворожею, говорившую тебе на берегах Атиль-реки – «Более всего, хан, опасайся светлого глаза – темный глаз тебе счастье даст, а светлый с ума сведет». Свел тебя с ума светлый, синий взгляд юной Ойны, взгляд, что древнее вечного синего неба. Даже змеиный ум твой не в силах противиться этой силе. «Еще опасайся, хан, северного ветра. Южный ветер принесет тебе слезы, восточный даст свет – а северный станет твоей неудачей». Разбили войско его на юге, и плакал хан горючими слезами по погибшем брате. Взяли они богатую добычу на востоке – и радовался хан своей удаче. Но с севера пришла печаль, и не оттуда ли придет к нему смерть? Урра-хан, вскормили тебя берега Атиль-реки, взял ты от нее быстроту светлой стремнины, взял мощь широкого русла – взял и холодную темень злой пучины, куда не достает ни единый лучик солнца, куда утягивают злосчастных пловцов буруны-водовороты, откуда нет возврата. Но легка рука Урра-хана, и горячим сделалось даже холодное змеиное сердце – решает он разорвать разом все путы змеиных своих мыслей, своей рукой попытать удачу. Легка рука, легка стрела на тетиве, легко натягивается лук. Но ветер, северный ветер сбивает стрелу на сторону, лишь задела она молодого воина, лишь обагрила его руку алой кровью. И вот несутся кони вскачь, летят соперники друг навстречу другу. Страшно, по-зверьему визжит Урра-хан, «кхуууууууу!», шакалом степным; страшно сверкает в его руках кривой меч. Воин с Севера молчит, только взлетает в его руках прямой клинок, горит гибельная яхонтовая синева в его глазах, вспыхивает при месяце. Он бьется так, будто родился с клинком в руках, не замечая раны. Но быстрее, чем закаленный в битвах степняк, теряет северянин силы – не проста стрела Урра-хана, смазана она отравой. Не удержаться, не сдержать натиска кривого меча. Кружатся кони на месте, бьются воины. Кружит ветер вокруг, охлаждает рану Свейна, не дает ей гореть слишком сильно. И бьет свет месяца в широкий клинок Урра-хана, в широкое лезвие, бьет от клинка отсвет прямо в черные степные глаза. Вскрикивает дико Урра-хан – не видят глаза его, слепнут они на миг. И того мига довольно, чтобы вошел прямой меч в его горло, выше кольчуги. «Еще того пуще опасайся, хан, месяца, света его колдовского – от света месяца придет тебе погибель» *** «Худо будет, князь, если не поедешь назад! Не видать тебе суженой, если не повернешь!» Слыхано ли, чтобы кошка говорила по-человечьи? Слыхано ли, чтобы человек кошку слушал? Горят угольями кошачьи глаза. Заступила она дорогу князю ясов, всхрапнул конь, вскинулся на дыбы, назад норовит повернуть. - Судьба!.. – вскинулся и Арслан, загорелись глаза его. Поедет туда, куда ведет его судьба… К реке так к реке. Летит конь, пущенный во весь опор, летит князь ясов с надеждою в сердце, верит, что ждет его впереди удача или благой знак. И вот берег реки, и вот месяц висит над ней, серебрит, стелет дорожку на речной глади. Промчался мимо горбоносый степняк под дорогим седлом, прозвенела серебром его наборная узда. Промчался вестник смерти, конь без всадника. А Урра-хан у куста лежит, и в раскрытых глазах его тускнеет свет месяца. А на низком берегу другой конь ходит - ходит, понурый, около хозяина. Лежит северянин ничком и жизнь его отлетает. Не думая ни о чем, спешился Арслан, кольчугу с юноши снял, рану его бальзамом на сорока травах смазал, что дала ему в дорогу старая нянюшка. Но видит – рана пустячная, не она жизнь отбирает. Отрава в крови Свейна, она-то и несет смерть, она-то и струит смерть по жилам. Хотел было Арслан поехать прочь, но не смог оставить молодого чужака. Да и другая мысль его не пускала – не можно ли от чужестранца-северянина прознать о том, где княжна и кто причиной ее похищения. Не пробредит ли Свейн что, не поможет ли Арслану своей удачей, чуя смертный час. Потому что необычайна удача этого юного воина, если смог победить он закаленного в боях степняка. Разложил костер Арслан, плащ свой постелил, на него уложил Свейна. Смотрел, как в ядовитом бреду мечется северянин, как выгибает судорогой его тело. В нем нет еще той телесной крепости как у взрослых мужей, он гибок и неширок в кости. Светлые волосы разметались под месяцем, а пальцы скребут землю, траву, будто за жизнь пытаются удержаться. Наконец затих, только грудь от вдохов вздымается рывками, проталкивая воздух к сердцу поближе. Но и сам Арслан устал, прилег у костра. Плеснула в реке большая рыба, камыши шептались, и ясского князя сморил сон. Увидел он родной град, отца и нянюшку, что заменила ему мать, увидел ковыль, что волнами гоняет ветер. И побежал, как в детстве, к залитому солнцем, будто расплавленным золотом покрытому озеру. И только бы князю прыгнуть с разбегу в теплую воду, как привиделась ему юная невеста его – хохочущая, скалящая зубы. - Ойна… Ойна… - расслышал Арслан сквозь сон. Сквозь полуразомкнутые веки увидел Арслан курящийся дымком погасший костер, который уже затягивало седой золой. Увидел, что месяц укатывается за реку. И лежащего юношу увидел – тот тянулся сейчас всем телом, не в силах встать, тянулся к столбу серебряного как месяц света, струящегося с черного неба. И причудились Арслану легкие движения в лунном столбе, обрисовался тонкий стан, волосы засеребрились потоком. И руки потянулись к лежащему Свейну, скользнули по его лбу, отбросили длинные золотистые пряди, на лицо упавшие. А потом сверкнул в лунном свете стеклянный сосудец, заискрилось в нем, заиграло, закапали рубиновые капли на губы юноши. - Ойна… - прошептали губы молодого воина. Арслан стряхнул оцепенение, вскочил. Сон?.. Морок?.. Вот уж и нет никого в столбе лунного света. Нет никого, только раненый лежит, как лежал – медленно, покойно теперь поднимается и опускается его грудь, и губы чуть улыбаются и на ресницах дрожат лунные искорки. Помутилось в голове у князя ясов, потемнело в глазах, выхватил он кинжал и занес над спящим… И только тогда опомнился, когда взвыл вкруг него ветер – дико, протяжно взвыл, хотя мгновение назад лишь тихо-тихо шелестел камышами... - Ты спас мою жизнь, - поутру Свейн оказался здоров и бодр, будто и не был ранен. - Я мог забрать ее у тебя, - сумрачно ответил Арслан, не смотря на него. – И знай, что когда в следующий раз мы повстречаемся, я сделаю это.