драбблосброс

— Ты слишком много думаешь, — шепчет Сокджин, всё больше наклоняясь над помрачневшим лицом Намджуна. Он заглядывает в глаза, пытаясь отыскать там хоть остатки того светлого, доброго, жизнерадостного, которым эти тёмно-карие глаза светились раньше — безрезультатно. — Ты слишком много думаешь о грустном, — конкретизирует старший. А Намджун ведь и не отрицает — какой смысл-то? — и это пугает, пожалуй, больше всего. Он только пододвигается ещё ближе, почти вплотную, чтобы лучше ощутить тепло чужого тела, поднимает веки, являя миру глаза, казалось бы всё те же, но словно чужие одновременно. Смотрит требовательно и немного обиженно, не отводит взгляд до тех пор, пока старший сам не отворачивается: Сокджин всегда сдаётся первым. — Ты хорошо знаешь, о чём именно я думаю, и ещё лучше знаешь, что избавиться от этих мыслей я не могу. — Знаю, — тянет Сокджин, — и мне от этого не по себе. — Прости. Намджун утыкается лицом куда-то в шею Сокджину, словно щенок, требующий любви и заботы, а тот только и ждёт — зарывается рукой в тёмные волосы, гладит, путаясь в них и создавая беспорядок вместо ещё совсем недавно идеальной укладки, проводит пальцами по лицу, словно запоминая красивые черты на ощупь, чувствует на своих руках тёплое, но слабое дыхание, и ему не хочется никуда идти, вспоминать о чём-либо, а хочется просто сидеть так вечно, пока… Да просто вечно, без каких-либо ограничений во времени. Ещё больше ему хочется избавить Намджуна от его ужасных, пугающих мыслей, сделать его совсем чуточку более счастливым, самому стать его счастьем. Намджун, будто узнав невесёлые размышления старшего, поворачивается совсем немного, чтобы не помешать манипуляциям Сокджина с его волосами, и смотрит долго и пристально, а после совершенно спокойно и словно вещь саму собой разумеющуюся говорит: — Знаешь, а ведь в такие моменты мне не хочется умирать.