sadness

Туманные нити улиц спутываются между собой, ямы и ухабины на потрескавшемся со временем асфальте загребают чужие окурки, мелкий мусор вроде оторванной пуговицы, клочка бумаги с номером телефона и прочей мелочи; ветер волочит это к решеткам ливневок, к бордюрам. Во рту горчит от сигарет, светлые жесткие волосы спрятаны под бейсболкой, фирменная майка чикаго буллс слегка помята – надета на тело сразу после того, как была снята с бельевой веревки. Гладить было до безобразия лень, тем более на улице раннее утро и густой белый туман, заглатывающий магазины и киоски, прячущий деревянные скамейки и самого Акиру, пинающего носками поношенных конверсов мелкие камни. Город сонный, тихий и, кажется, будто бы совсем безлюдный. Светофоры на перекрестках мигают желтым цветом. По темному небу растекается розовая и желтая акварель, свежий воздух холодит легкие. Акира сворачивает в проулок и натягивает козырек черно-белой бейсболки на глаза. Таканори сидит на детской площадке, на подранной и облезшей скамейке, вертит в руке зажигалку. В отличие от Акиры он одет потеплее – в конце концов, начало осени и по утрам становится довольно прохладно. - Не горбись, - Акира присаживается рядом и несильно хлопает ладонью по чужой сгорбленной спине – дурацкая привычка, от которой Таканори, кажется, даже не пытается избавиться; он выпрямляется, чувствуя чужое тепло через плотную ткань синей парки. Акира похож на школьника, учащегося в старших классах, в этой майке, открывающей смуглые плечи, подкачанные руки, острые ключицы, в светлых драных на коленках джинсах и с кепкой на голове. Его ребячество проявляется во всем: в том, как он шутит, смеется, предлагает изрисовать одну из стен гаражей забавы ради. Но ему чуть больше двадцати и это ничего не меняет. Иногда его детская непосредственность начинает раздражать. Это его «эй, будь позитивнее», «ищи во всем плюсы» как назойливые насекомые, садящиеся на разрезанный арбуз, – выводят из себя. Таканори никогда не был позитивно настроенным и познающим дзен парнем, часто хандрил, пропускал лекции, закрывался в четырех стенах и читал. Много разной литературы: мистика, триллеры, хоррор-истории, философские суждения – отвлекался, как только мог, не желая впускать никого в свой затхлый, темный мирок, но Акира ломился, выбивал двери, рушил стены, которые, как оказалось, были не такими уж и прочными; хватал за руку и вытаскивал на улицу, говорил, мол, освежись, там совершенно нет кислорода, как вообще можно сутками прозябать в этой духоте. - Говорят, от ментоловых быстрее скопытиться можно – сердце работает хуже. Акира отмахивается и протягивает открытую пачку сигарет. Таканори вытаскивает одну, благодарно кивая и все так же, не поднимая взгляда, смотрит на носы своей обуви и ковыряет ими рыхлую землю. - Люди вообще много что говорят, но не всему нужно верить, - и только сейчас за чужой спиной Мацумото замечает черный рюкзак. Акира перехватывает взгляд и выдыхая дым в сторону, объясняет, - там пара сэндвичей с ветчиной, две банки колы и что-то вроде пледа. Как американский пикник летом, только у нас японский в начале осени. Акира жмет плечами, и теплые солнечные лучи, пробивающиеся через перистые облака, гладят его кожу; из-за козырька кепки не видно глаз, только кончик носа и губы, выдыхающие дым. Внутри у Таканори начинает ныть, и трудно понять, хорошо это или плохо; приятно ли или наоборот – причиняет дискомфорт. Но он сейчас, сидя на скамейке возле дома, принимает помощь Акиры, кладя голову на его плечо. Курит его сигареты, кутается в его синюю толстовку, оставленную в один из прохладных вечеров, наверное, специально, пока город медленно и нехотя просыпается.