Дневник студента

1 декабря 201*       – Ну что, снусмумрик, – заглянула на кухню Лизавета Юрьевна. – Где мой кофе?       Мишель кивком указала на стол, где аппетитно дымились две чашки, и стянула неудобную хирургическую маску на подбородок. Маска подозрительно пахла лекарствами, одним своим видом вызывая болезненное состояние.       – Моя симпапусечка сегодня не в духе? – самозабвенно ворковала Лизавата, ероша волосы дочери. – Сопливишься?       – Угу.       – Кашляешь?       – Угу.       – И горлышко болит?       – У.       – Может, дома посидишь недельку?       А… так тоже можно??       – Ну, посмотри сама. Болеешь ты шибко, особо скверных оценок у тебя нет. Нету ведь? Во-от, я тебя выпущу в свет, а завтра-послезавтра ты у меня окончательно сляжешь. Так ведь?       Совершенно не понимая, к чему мамзель клонит, Мишель протянула руку к проснувшемуся Плутону. Некогда тощий несуразный котенок вымахал в великолепного котищу с густой белой шерсткой. Плут ласково потерся о ладонь и… лучась преданностью и любовью, вцепился зубами в подставленную руку. Мамзель, продолжая что-то говорить, небрежной оплеухой скинула кота на пол. Кот обиделся, и ушел вопить в коридор.       – …поэтому твое задание на сегодня: помоешь посуду, плиту, полы, раковину… ну, и поесть чего-нибудь сварганишь.       Так ради этого и затевался разговор?..       – Кофе стынет.       Лизавета тут же очутилась за столом с чашкой в руках.       – М-мм, тот самый вкус… как начальница твоя поживает? Ну, та, синеволосая.       Интересно, у других студентов куратора тоже по цвету волос определяют?       – А что с ней не так?       – Ты говоришь, истерит она часто, а для маразма еще рано. Она ко всем цепляется?       В смысле, что нехорошо собираться у метро перед занятиями в группы больше трех человек? Или что спиной должны видеть всех мимо проходящих и бить поклоны на подлете?       – Ну, были к группе претензии, что в грядущем КВН никто не только поучаствовать не желает, но даже сценарий написать не изволит.       Мать хихикнула.       – А ваш вечер в пятницу? Удался?       – Сомневаюсь. Кроме преподавателей ни одна морда не сочла должным поаплодировать. И Дизайнер во мне дыру прожег своим неистовым взглядом. А мадам Претензиана – не помню, как ее зовут, – потом отловила со словами, что хорошая выставка получилась. А некоторые преподы даже поинтересовались: «Кто эта девочка», а девочек там… две трети СПКТ.       – Да про тебя, про тебя, успокойся. Кураторша твоя только-только поняла… нет, все еще не поняла, какое чудо упустила.       Чудо?       – Вспомни, весь прошлый год ты с друзьями каждое мероприятие зажигала не по-детски. И газеты рисовала, и сценарии, и пьески ставила.       – Тогда я была культоргом, мам. Это было моей обязанностью.       – А чем занимается ваш нынешний культорг? – отмахнулась маменька. – А деньги кто-нибудь собирает так, как ты? Кто-нибудь поздравляет преподавателей?       Внутри Шиншиллы моментально вспыхнуло раздражение – почему все так любят указывать ей на ее ошибки, абсолютно не замечая побед и достижений? Почему только неудачи претерпевают полный разбор полетов?       Почему она не догадалась получать эти деньги за просто так, ничего не делая?       – Я не хочу об этом говорить.       – А чего? Они думали, что все так просто, что взял и сделал! Знаешь, почему Ася никогда не рисовала стенгазеты по твоей просьбе?       – Ася не… Я просила Кристину, если ты об этом. – Кто из родителей знает поименно друзей своих детей?.. – У нее на это не было времени.       – А у тебя, блин, нашлось! – мать хлопнула себя по коленке и возвела глаза к потолку. – Что за наивное чукотское дитя! Они все отказываются, потому что не знают, с какой стороны за дело браться!       – Мы тоже не знали, – обиженно буркнула Шиншилла.       Не знали, но восьмимартовскую газетку в два часа намазали. Лихо так намазали, что потом от студсовета торт получали. Который с плесенью, кстати, оказался.       – А эта ваша Бэль вообще обнаглела – в том году вы ей нужны были для диплома, так она вам сюси-пуси. Ей выгодно было, что ты детишек занимала, и вы ее не сильно доставали. И поздравления, считай, получала четыре раза в год! А сейчас, она думала, придет, гавкнет на своих, чужих по головке погладит, и будет ей щ-щастье! Типа, прошлогодняя лафа повторится!       – Мам, хватит.       То, как на Мишель действовал этот разговор, Лизавета в упор не замечала.       – А что – хватит? Она надеялась вам рты заткнуть, на авторитете выехать, а вы и рады! Только нету авторитета. Ты им Бэль заменила, не заметила, что ли?       «Нет» – процедила Шиншилла и отвернулась. Разговор закончен, осталось закончить пасьянс…       – Ой, не гони! Они тебя слушались!       – Мамик, я рада, что тебе ясны все аспекты моей жизни, но… тебе на работу что ли не надо?       Лизавета тут же заметалась по квартире с мантрой «опаздываю, опаздываю!». Пробегая мимо Мишель в третий или четвертый раз, она вытащила из руки дочери колоду и быстро разбросала оставшиеся карты, пробормотала:       – Не сошелся.       Шиншилла посмотрела вниз.       Пасьянс не сошелся. ***       Это был обыкновенный день, каких набирается в году очень много. Он не радовал и не удручал: светило солнце, небо было чистым и безмятежным… только студеный ветер сбивал положительные показатели градусника на отрицательные. Одна радость – физкультура была последней, так что дома все оказались раньше окончания четвертой пары.       Поджидая преподавателя, студенты развлекались ядреной смесью футбола, гандбола и волейбола. Чуть позже к ним подключилась Искорка – она еще со школы увлекалась футболом, да и судьей выступила Гингема, так что неудивительно, что девчонки в итоге выиграли. Только Искорку результат все равно не устроил. Она решила пробить пенальти, и ее невесомая туфелька 42 размера отправилась в высокий полет вместе с мячом. На беду Философа, решившего заглянуть к ним на занятия, наверняка в поисках Флешар.       Сначала по роже Игоря Николаевича проехался мяч. Однако прежде, чем он успел отлепить мяч и проорать что-нибудь в ответ, пришел черед нокаутирующей туфельки. От такой наглости Философ даже замер, и Искорка успела удрать в женскую раздевалку. А потом, ясное дело, пришла Угарова-Немерещенко и поток эфмеизмов оборвался на самом интересном месте… зато Элизе хватило времени вернуть туфельку горе-футболистке и вернуться с видом «ничего не знаю, всегда тут стояла».       Раздался звонок, и Гиги крикнула в коридор:       – Проходите, дверь открыта!       Прошуршали гостевые тапки по коридору, Философ мрачненько уставился на ядовито-розовый кружевной фартучек в черный горошек, засопел.       – Чего дверь открытая?       – Я занята, а наши не откроют. Есть хотите?       Конечно хочет, когда это он отказывался?       – …Меня сегодня ваш старикашка пустил. Волки, не иначе, в лесу передохнут.       Нет, не передохнут. Гуингинг просто забрала у вахтера фотографию Романова с припиской «вход всегда воспрещен». Теперь, главное, чтобы Мишка об этом не узнала.       – А Флешар где? – прочавкал Философ. – С утра ее не видел.       – Болеет.       – Позови, поболтать нужно.       Гиги достала телефон, потыкала в кнопки. После пятого гудка на том конце раздалось:       – Да. Говорите.       – Алохасики! – Голос у Шиншиллы был грустный. – Мишутка, есть минутка?       – Не очень – горло болит.       – Случилось что?       – Случилось. Но это долгая история.       – Может, приедешь, и мы это обсудим?       Философ поперхнулся.       – Ее здесь нет?       Гингема только отмахнулась – не мешай, и так плохо слышно!       – Нет, мать мне потом голову отвернет, лучше я дома поболею. Пока.       В ухо понеслись частые гудки. Гуингинг обеспокоенно посмотрела на Романова.       – Мишка не придет, у нее постельный режим. А что стряслось-то?       – Сам не знаю, – Ро́мео подпер лицо рукой, – что Флешар учудила, но Бэлла пришла в бешенство. Я, собственно, и пришел узнать, что же она такое с куратором сотворила.       – Все так плохо?       Философ покорябал стол ногтем. Подходящих слов, видимо, у него не нашлось, поэтому он просто кивнул.