Холодно

Как же, сука, холодно. Створки окна плотно закрыты, двери тоже, но продолжает нещадно сифонить. Откуда? Хуй знает. Ложусь на кровать не снимая куртки, пропахшей сигаретным дымом, пивом и дешевыми шлюхами, что не покладая рук, ртов и пизденок вкалывают на втором этаже «Алиби», до сих пор оставаясь основным источником моих доходов, большая часть которых уходит на гребаный литий, что приходится запихивать в твой рот через плотно сжатые зубы каждый день, надеясь хоть на какие-то изменения. Нихуя. Никаких изменений. Хочется накрыться, спрятаться от пробирающего до костей холода, но единственное одеяло в этой маленькой комнате плотно обернуто вокруг твоего обездвиженного тела, оставляя взору лишь огненную макушку с растрепавшимися отросшими прядями, которую только и вижу я на протяжении уже пары месяцев, которую, сука, я уже почти ненавижу. Ебаная рыжая волосяная масса, размазанная по грязной наволочке продавленной подушки – единственное, что ты позволяешь мне лицезреть, а в редкие моменты просветления даже трогать; такая яркая и горячая на первый взгляд, обжигающий холодом кусок разукрашенного льда на ощупь. Я придвигаюсь ближе, прислоняясь спиной к чертову кокону, в который ты замотался, надеясь почувствовать хоть малейший намек на теплоту твоего тела, но сквозь многочисленные слои одежды и толстую пуховую преграду одеяла чувствую лишь холод. Хочу повернуться, но знаю – лучше не стоит. Ничего нового там я все равно не увижу. Закрываю глаза и умоляю мозг отключиться. Бесполезно. Пролежав так около часа, понимаю – уснуть сегодня опять не удастся, слишком холодно в этой маленькой комнатке, хоть за отопление я заплатил еще на прошлой неделе. Стрелка термостата замерла на отметке «двадцать восемь», сломался, наверное. Встаю с кровати и бреду в дальний угол, хватая с тумбочки мятую пачку сигарет: осталось пара штук, какая удача. Падаю на пол и подтягиваю ноги, судорожно ища по карманам зажигалку. Первая затяжка щекочет горло, но на желаемое тепло в легких ни намека. Глубокие вдохи, задержать подольше, хочется кашлять, но я не смею – не хочу потревожить тебя, моя спящая красавица. Но тебе ведь на это похуй. Насрать на всё, на всех. На свою ебанутую семейку, что каждый день нарисовывается на пороге моего дома со своими охуительно обеспокоенными и сочувствующими взглядами, чтобы помочь мне поднять тебя с проклятой постели, запихнуть в твою глотку хоть какую-то пищу, предварительно обильно сдобрив ее неебической порцией лития, помыть, переодеть и опять уложить на место; в очередной раз поспорить со мной о необходимости твоей госпитализации, уверять в том, что в чертовой психушке тебе обязательно станет лучше, и снова идти нахуй со своими предложениями. Насрать на блядского высерка, что орет в комнате Светланы, кажется, так громко, что барабанные перепонки вот-вот взорвутся, каждый гребаный день, без остановки. Но ты и этого не слышишь. Ты все также лежишь без движения, не реагируя ни на что, тебе просто похуй. Даже если блядские коммуняки вдруг ебанут по нашей улочке атомной бомбой, ты все также будешь лежать на своей половине кровати, завернувшись в простыню, тихо сопеть в две дырочки, или, максимум, крикнешь «отстаньте». Едкий дым дешевых папирос раздражает слизистую, режет глаза, заставляя активироваться слезные железы. Это всего лишь дым, рыжий, не обольщайся, сученок. Тру глаза тыльной стороной ладони, размазывая соль по лицу, пытаясь не думать о том, что вчера делал тоже самое. Нужно срочно менять сигареты, наверное. Первая истлела слишком быстро, и легкие требуют новой дозы. Щелчок зажигалки, маленькое пламя, что танцует перед глазами так заманчиво, заставляя протянуть к себе руку. Яркий огонек причиняет боль, облизывая онемевшие пальцы, оставляя красный след на грубой коже, но, все равно, не согревает. Почему же, сука, так холодно? Второй окурок летит на пол, пачка пуста, а за новой идти нет резона, потому что в кармане лишь мятая пятерка, и ее нужно оставить на утро – мелкому опять нужно купить детской смеси, ведь сиськи русской бляди слишком малы, чтобы прокормить этого прожорливого ублюдка. Иногда мне кажется, что эта сраная шлюха спускает все свое молоко на ебаных клиентов, количество которых значительно возросло в последнее время, получая дополнительные бабки, что потом прячет от меня, запихивая себе в трусы перед возвращением домой, ведь, сука, знает – туда я не полезу точно. Никогда больше. Поднимаюсь с пола, отбрасываю в сторону куртку, от которой, все равно, нет никакого толка, и снова возвращаюсь к кровати. Обходя ее вокруг, приземляюсь на колени у изголовья и вижу крохотный участок кожи, что не успел ты спрятать от посторонних глаз — твоя щека намного бледнее обычного, а маленькие коричневые пятнышки веснушек на ней, казалось, и вовсе исчезли. Тяну свою руку, но останавливаюсь буквально в паре миллиметров, прекрасно зная, чем может закончиться очередная попытка дотронуться. Глажу пальцами воздух, такой холодный и неживой, пытаясь вспомнить, а какой ты на ощупь. Будто почувствовав мое прикосновение, ты морщишь свой нос и, недовольно прокряхтев, переворачиваешься на другой бок, совершая, наверное, первое самостоятельное движение за последние несколько дней. Где блядский календарь? Нужно обвести сегодняшнюю дату красным. Опускаю руку, крепко сжимая заледеневшие пальцы в кулак, и ебашу им по полу, раздирая костяшки о колючий ворс грязного ковра. Бордовая кровь сочится из маленьких ранок, капая на пол, и, знаешь, это чертовски странно, рыжий, ведь мышца, что должна гонять ее по венам, давно перестала сокращаться, покрываясь толстой коркой льда, превращая пространство в глуби грудной клетки в ебучую Антарктиду. Слишком пусто, мертво и чертовски холодно стало там, где еще совсем недавно что-то горело, колючий комок изо льда и снега теперь находится там, где еще не так давно билось сердце. И я, наконец, понимаю – вот он источник блядского сквозняка, вот, откуда так веет холодом. Вытирая руку о грязную толстовку, я поднимаюсь на ноги, бреду к своей половине кровати, и опускаюсь на продавленный старый матрас, изо всех сил стараясь не задеть тебя, на блядскую удачу повернутого сейчас в мою сторону. Ржавые пружины скрипят под весом моего тела, наверное, слишком громко, и я замираю без движения, надеясь на то, что ты не отвернешься снова. Не смей, блять, этого делать, рыжий ублюдок. Позволь мне хотя бы сегодня чувствовать твое дыхание на своей коже, один единственный раз посмотреть на твое лицо, с плотно поджатыми губами и дрожащими ресницами, убедиться в том, что рядом не резиновая кукла, а настоящий, блять, живой человек. Всего один взгляд, Галлагер, клянусь, мне больше не нужно. Задержав дыхание, я поворачиваю голову всего на мгновение, пытаясь запомнить каждую черточку родного лица, и снова отворачиваюсь к двери, подтягивая к груди ноги с онемевшими замерзшими пальцами, и пытаюсь согреться. Очередной провал неминуем, теперь я знаю это точно, ведь как бы в этой проклятой комнате не было жарко, кусок блядского льда в груди не позволит. Но я буду пытаться. Снова и снова. *** Бессонная ночь не приносит ничего нового: четыре тысячи сто восемьдесят шесть твоих вдохов, но разве их кто-то считает. Ты все также лежишь за моей спиной без движения, а я не смею обернуться. На часах уже восемь, через час припрется Фиона, нужно подняться, но конечности, онемевшие от холода, отказываются подчиняться. «Мик, открой окно, мне жарко» - слышу я хриплый голос, и сильно жмурю глаза, изгоняя из мозга непрошенное видение, что причиняет нестерпимую боль от осознания того, насколько оно нереально. Неужели мне все-таки удалось уснуть? «Мик, правда, очень жарко» - но ебучее видение никак не сдается, добивая и так уже измученное болью подсознание ощущением теплой руки в волосах и влажных губ на коже шеи. «Пожалуйста» - шепчет голос на самое ухо, опаляя горячим дыханием и я, наконец, понимаю… Резко подскочив с кровати, подлетаю к окну, чтобы одним быстрым движением распахнуть деревянные створки с облупившейся белой краской, впуская в комнату свежий весенний ветерок. Делаю глубокий вдох прохладного воздуха и разворачиваюсь на сто восемьдесят, встречаясь взглядом с яркими зелеными глазами, что, я готов, блять, поклясться, смотрят сейчас прямо на меня. И чувствую: влажный маленький след на коже над шестым шейным позвонком начинает неистово жечь, распространяя долгожданное тепло по всему телу, что концентрируется где-то в районе солнечного сплетения, заставляя лед треснуть.