Пробуждение

      Прекрасные, зелёные глаза смотрели на меня. Её глаза.       Они ускользали от меня во мрак. Гнетущий и устрашающий...       Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Невозможно.       Я боюсь открыть глаза. Боюсь потерять чувство жизни, реальности.       Внезапно темнота, будто в страхе, начинает отступать, позволяя тёплому солнечному свету занять её место и бессовестно литься на лицо, ослепляя даже сквозь закрытые веки. Я решаю поддаться ему, тут же распахивая глаза, но сразу закрываю. Слишком ярко и жизнерадостно. Слишком для моей смерти.       Но я осмеливаюсь снова открыть глаза.       И без того светлая комната залита солнцем. Я лежу на кровати, а белый пушистый кот под боком свернулся клубком и тихо мурлычет, грея спину. Откуда-то снизу доносится тихое шипение сковороды, а в воздухе витает аппетитный запах.       Сначала это шипение показалось мне змеиным, и моим первым порывом было бежать. Бежать куда угодно, лишь бы больше не слышать этот звук, заставляющий кровь стынуть в жилах. Я собираюсь вскочить с кровати, но, повернув голову, застываю.       На меня смотрят мои собственные глаза. Пугающе чёрные, с хитрым блеском. Бледное круглое детское личико немного раскраснелось, губы сжаты, на щёчках и на аккуратном носике рассыпались веснушки, ресницы то и дело опускаются и взлетают. Тонкие ручки, подпирающие лицо, сложены на кровати. А волосы... Ох, эти волосы были точь-в-точь как у моей Лили: тёмно-рыжие, отражающие солнечный свет, так старательно пытающийся в них зарыться.       Я замираю, стараясь не дышать и не упустить это видение.       — Ты проснулся? — раздаётся в комнате несмелый детский шёпот.       — Да, — почти бесшумно выдыхаю я и, протягивая руку к девочке, небрежно поглаживаю её шёлковые волосы. Удивительно: даже на ощупь они такие же мягкие, как у моей Лили.       — Мамочка сказала, что блинчики готовы, — так же шёпотом говорит она, будто боится спугнуть.       — Хорошо.       Она улыбается, а на щеках появляются еле заметные ямочки. Поправив рукой упавшую на лоб чёлку, девочка смущённо целует меня в щёку и убегает из комнаты.       Я медленно и ошарашено поднимаюсь с кровати, накидываю лежащий на стуле махровый халат и осторожно ступаю вперёд по коридору.       Да это же мой дом в Паучьем тупике! И тёмная дубовая лестница, ведущая на первый этаж. С кухни доносится детский заливистый смех и ещё один, женский, — такой знакомый и ласковый, что сердце падает вниз. Всё ещё не веря в происходящее, я как можно быстрее спускаюсь на первый этаж и спешу к источнику звуков. Резко захожу за угол, затем, невольно вздрогнув, останавливаюсь.       Лили, моя дорогая Лили стоит за плитой и что-то мурлычет себе под нос. Она выглядит точно так же, как тогда в Годриковой впадине, только румяная от жара сковороды, расцветшая, весёлая, жизнерадостная... живая. Взгляд зелёных глаз перебегает со сковородки на меня, и в следующее мгновение на её светлом лице расцветает улыбка, демонстрирующая такие же ямочки, как и у той малышки.       — Доброе утро, дорогой.       Дорогой? Сердце ёкает и начинает биться быстрее. Ещё мгновение — она откладывает лопаточку и подходит ко мне, другое — я получаю лёгкий поцелуй в губы, затем улыбка снова появляется на её лице. Я ошеломлённо замираю, не в состоянии пошевелиться. Мурашки пробегают по спине, а так и не отзвучавший вопрос застревает в горле.       Этого просто не может быть.       — Ты случайно не заболел? — озадаченно спрашивает Лили, слегка касается моего лба губами, а затем немного отстраняется. — Ну, температуры нет, но у тебя такой вид, будто призрака увидел.       Раздаётся приглушённый смех Лили.       Всё во мне сжимается, и я понимаю: это уловка. Сейчас, всего через мгновение это видение рассыплется, и я всё потеряю. Я жду этого, как удара по лицу, как броска змеи, как пощёчину моей наивной надежде, что всё это реально.       Но ничего не происходит.       Рассеянно моргнув, я перевожу взгляд на сидящую за столом девочку, которая торопливо ест блины. Вокруг рта следы от малинового варенья, а любопытный взгляд так похожих на мои чёрных глаз устремлён в нашу сторону. На мгновение меня посещает безумная мысль, но я не успеваю её обдумать.       — Надеюсь, Эйлин тебя не разбудила? Я просила её быть как можно тише, но...       — Эйлин? — удивлённо переспрашиваю я.       — Господи, Сев, — смеётся Лили, — родную дочь забыл? С тобой точно всё в порядке? Или она тебя опять случайно заколдовала? Память потерял? — Она повернулась к девочке: — Эйлин, просила же, контролируй свои вспышки. Я знаю, как тебе нравится сеять хаос, но отца-то пожалей!       Дочь? Мою мать звали Эйлин. Я вернулся в прошлое? Это объясняло бы наше сходство. Тогда Лили здесь откуда?       Я хмурюсь. Происходящее определённо не может быть правдой.       Вероятно, это видение какая-то проверка. Или меня вообще напоили зельем, мне неизвестным. Может, это сон, а я на самом деле жив? Стоит только моргнуть, как я проснусь в Хогвартсе, а впереди — уроки. Хотя это вряд ли, потому что я определённо умер от укусов змеи, такое не забывается.       Так что же происходит в моей голове? Или не в голове.       Тем временем Лили лёгкой, но быстрой походкой идёт к плите.       — Садись, поешь блинчики. Я достала малиновое варенье, как ты любишь. Ну же! — Этот голос настойчиво прерывает все мои рассуждения, и я послушно отбрасываю все мысли и перевожу взгляд с бежевого ковра на неё.       Она нежно берёт меня за руку и тянет к столу. Я, всё так же медленно и задумчиво следуя за ней, сажусь на стул, а Лили ставит передо мной тарелку с блинами. Затем, придвинув ко мне варенье, сама садится рядом, ласково улыбаясь.       — Ох, представляешь, что вчера вечером учудила Эйлин, когда ты лёг спать? Ей вдруг захотелось, чтобы её плюшевый заяц запел. Я отвернулась лишь на минутку, чтобы погасить свет, а эта игрушка уже начала распевать баллады, причём грубым мужским голосом, словно Хагрид, когда напьётся. А потом... Северус, ты меня слушаешь?       Я всё ещё не могу прийти в себя. Ни одна догадка происходящего не подтверждается, мысли путаются, и я не могу ни на чём сконцентрироваться. Но всё равно слегка киваю, ещё больше хмурясь. Здесь явно что-то не то... Всё не должно быть так. Не должно! Разве так выглядит смерть?       — Честное слово, Сев, ты словно с того света вернулся. Эйлин, признавайся, твоя работа?       Девочка оскорблённо морщится и недовольно мотает головой. Лили за это щёлкает её по носу.       — Сев, очнись уже. Ешь блинчики, а я пока заварю чай. Может, тебе полегчает, и ты не будешь хмуриться так, будто ты всю ночь не со мной спал, а с дементором!       Она с улыбкой глядит мне в лицо, ожидая увидеть хоть какой-то отблеск смешинки, но я не обращаю на это никакого внимания. Боюсь смотреть на неё. Я не переживу, если это просто видение и Лили снова исчезнет у меня на глазах. Лучше не буду смотреть вовсе.       Бормочу что-то в ответ, обдумывая новый возможный вариант развития событий после моей смерти. Моя реакция только больше её огорчила, поэтому Лили, тяжело вздыхая, взлохмачивает мне волосы, а после целует в макушку.       — Ешь, пока горячие! — она настойчиво придвигает ко мне тарелку и уходит, чтобы поставить чайник.       Я выныриваю из своих размышлений и вздрагиваю, будто пробуждаясь ото сна. О чём я вообще думаю? Ожидаю опасности и ищу подвох, но игнорирую ту, которую я желал увидеть больше всего на свете.       С трудом перевожу взгляд на Лили, и сердце моё снова начинает трепетать. Словно девочка, она на носочках порхает по кухне, напевая себе под нос какую-то импровизированную мелодию и чему-то улыбаясь. Потом переводит взгляд на меня.       — Что? — на её лице появляется смущённая улыбка.       Я только сейчас осознаю, насколько сильно я соскучился по ней, по её прекрасным зелёным глазам, искренней улыбке, растрёпанным волосам, воздушной походке, нежному голосу. Соскучился по этому заботливому взгляду, а порой и по сердито сдвинутым бровям или укоряюще поджатым губам.       И я только сейчас понимаю, что моя Лили, такая беззаботная и красивая сейчас, стала по-настоящему моей. Эта простая истина доставляет мне столько удовольствия и облегчения, что я никогда себе даже представить не мог, что могу быть настолько счастливым, просто находясь рядом с ней. Моя Лили, прекрасная, родная, любимая Лили.       Я неловко выхожу из-за стола и осторожно к ней подхожу. Лили, которую я любил всем сердцем с той самой встречи под деревом, стоит передо мной и дарит такую искреннюю и нежную улыбку, которая просто не может быть не настоящей. Я почему-то уверен, что никому и никогда она не дарила такой улыбки, как мне сейчас. Даже не будь это реальностью, всё равно она здесь со мной. Теперь ничего и никто не может мне помешать быть с той, кого я люблю, прикасаться к ней, обнимать и... целовать.       Приподняв её голову, я, как прежде, начинаю тонуть в этих глазах, которые я так ненавидел на протяжении последних семи лет, но, порой, всё же не мог не задержать взгляд хотя бы на секунду.       Провожу рукой по бархатным волосам. Она всё улыбается, затем прикрывает глаза, когда я глажу её по щеке. Прижимаясь к моей ладони, Лили кладёт руки на мои плечи и смотрит на меня из-под припущенных ресниц.       — Что, прежний Северус вернулся?       Шёпот был такой тихий, что мне приходится прислушиваться и немного приблизиться. Смотрим друг на друга, словно подростки на первом свидании, неловко улыбаемся и тянемся друг к другу. Я уже почти коснулся её губ, как вдруг...       Шлёп!       Мы, вздрогнув, резко поворачиваемся в сторону Эйлин.       Малышка пыталась дотянуться со стула до упавших на пол блинов, но, заметив, что на неё смотрят, округляет глаза и застывает в позе, рассеянно хлопая ресницами.       — Оно само, — тихо выдавливает из себя она и, быстро выпрямляясь, подпирает лицо рукой, отводя взгляд куда-то в сторону.        Лили мягко рассмеялась, а Эйлин хитро мне подмигнула. Всё ещё смеясь, Лили подходит к девочке и целует её в лоб.       Я застываю и тихо впитываю этот момент.       — Испечь ещё?       — Нет, мамочка, я наелась. Но от малинового варенья не откажусь! — радостно подпрыгивает Эйлин и жалостливо выпучивает глаза. — Ну, пожа-а-алуйста!       — Да на здоровье. Обойдёшься. — Лили поднимает с пола блины.       — Ну, ма-а-ам! Я с папой ничего не делала, честно-пречестно!— Детские ладошки обхватывают банку варенья и тянут к себе.       — А ну, кыш! — Лили убрала банку в шкаф. — С папой ничего не делала, а упаковку печенья на верхней полке кто съел? Снежка?       — Ясное дело, Снежка! Она же кошка! Мало ли где она лазит! Я вот однажды видела, как она... — Эйлин в панике начала тараторить, а Лили её прерывает, ухмыляясь:       — И крошки тебе в постель она тоже сама подкинула?       Девчушка раскрыла рот и чуть не задохнулась от шока:       — Ну вот! А ты говорила, что у нас кошка глупая!       — Так, лиса, пойдём умываться, — засмеялась Лили и перекинула её через плечо. — Ты и без добавки успела испачкаться вареньем и своим враньём.       Она закряхтела:       — Это не враньё, это ложь во благо!       Я наблюдаю эту сцену и чувствую, как приятное тепло растекается по телу, сосредотачиваясь где-то в животе. Появляется стойкое чувство, будто во всём мире существуем только мы втроём. Впрочем, мне никто больше и не нужен. Каждый день видеть их, обнимать и радовать, — и больше мне ничего не надо, этого вполне достаточно. Самое главное, чтобы они были рядом.       Лили проходит мимо меня, затем сворачивает к лестнице, а Эйлин старательно строит мне рожицы. Я усмехаюсь и кривлюсь ей в ответ.       — Попей пока чаю, мы скоро вернёмся, — кричит Лили с лестницы, а я разворачиваюсь и направляюсь к плите, чтобы снять вскипающий чайник.       Заварка... Хм, мята. Она не могла не знать мой любимый чай. А её любимый, кажется, чёрный с лимоном, и пару ложек сахара. Да, именно так.       Накрыв крышкой чайник и оставив завариваться, я решаю осмотреться. Прохожу в гостиную и только сейчас замечаю, что она довольно-таки сильно изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз в... той жизни?       Стены покрыты небесно-голубыми обоями вместо обычных серых, в светлом камине громко потрескивали поленья, а перед ним стоял небольшой бежевый диван с креслами по бокам. Массивная люстра свисает с невысокого белого потолка, мягкий синий ковёр, покрывавший половину комнаты, приятно щекочет голые пятки. У стены стоит шкаф с книгами, слева — большие старинные часы, а справа на стене была прибита полочка с альбомами и рамками. Всё это выглядело непривычно уютно, а ещё чересчур похоже на гостиную Гриффиндора. Что ж, без Лили тут явно не обошлось.       Заинтересовавшись полкой справа, беру в руки сразу же бросившуюся в глаза большую фотографию в рамке. В центре стояли мы с Лили: я в костюме, а она в свадебном платье. Мы смущённо улыбаемся и неловко переглядываемся, как будто нас кто-то застукал. Моё сердце взволнованно трепещет от неизвестных воспоминаний. Отложив рамку, я хватаю первый попавшийся альбом и нетерпеливо его раскрываю.       На первой колдографии Эйлин, будучи совсем ещё малышкой, надела мамины чёрные туфли на каблуках и длинное красное пальто. С нескрываемым восторгом она, словно модель, ходила из стороны в сторону и лукаво подмигивала с фотографии.       На второй я сидел в кресле, а малышка удобно устроилась у меня на коленях, обняв поперёк туловища и положив голову мне на грудь. В руках я держал сборник сказок Барда Бидля, а Эйлин, медленно моргнув, широко зевала. Я чувствую, что счастливо улыбаюсь, и это даётся мне с трудом. Я отвык от этого уже очень давно. Мне непривычно. Здесь абсолютно всё для меня непривычно.       Я перевожу взгляд на третью колдографию.       На ней была Лили, удерживая нашу дочь за ручки, пока она нетвёрдо шла вслед за множеством мыльных пузырей, пытаясь поймать их ртом. На вид ей едва исполнился год. Я вздрагиваю, когда вижу Дамблдора, немного выглядывающего из-за края снимка. Альбус, хохоча, беспрестанно взмахивает палочкой, а в воздухе появляется всё больше пузырей. Шумно выдыхаю и долго всматриваюсь в фигуру профессора, маячившего перед камерой. Слегка хмурюсь, но быстро перевожу взгляд на последний снимок.       Кажется, рождество. На ней были мы трое: сонные, лохматые, но счастливые. За нашими спинами огонь в камине танцевал так же жизнерадостно, как сейчас сзади меня. Непривычно жизнерадостно. Из-за края снимка выглядывала пышная ветвь ели, украшенная подвеской-снеговиком. Я приобнимал за плечи сидевшую рядом Лили, она же, положив голову мне на плечо, то смотрела в камеру, то, смеясь, переводила взгляд на Эйлин. В пижаме и в мягких тапочках-зайчиках, девочка лежала на животе у подножья ели и самозабвенно разрывала подарочную бумагу.       Улыбка дрогнула у меня на губах. Чувствую жгучее и отвратительное сожаление о том, что я ничего этого не помню.       — Ностальгируешь?       Я обернулся. Прислонившись к косяку, Лили устало улыбается, скрестив на груди руки.       — Чай, между прочим, уже давно готов и ждёт, когда вы соизволите его выпить, мистер Снейп.       — Ну что ж, тогда пройдёмте на кухню, миссис Снейп, — услужливо произношу я, а внутри меня всё прыгает и дрожит от удовольствия. Миссис Снейп — мне определённо это нравится! Не мисс Эванс, и уж тем более не миссис Поттер!       Мстительно ухмыльнувшись последней мысли, я спешу на кухню вслед за Лили.       Весь день мы провели в парке. Жаркое солнце беспощадно пекло, поэтому мы пристроились в тени дерева. Кстати, у нас в гардеробе я обнаружил светлые вещи. Мои светлые вещи. И только пара чёрных. Я тогда растерялся и чуть было не поинтересовался, чья это мужская одежда, но сразу осёкся.       Что же со мной произошло в жизни с Лили? Я, конечно, знал, что она влияет на окружающих, но не настолько! И что дальше? Вечерний чай с соседями?       В парке я упросил Лили рассказать мне все свои счастливейшие воспоминания, связанные со мной. Именно так я ухитрился кое-что узнать о себе. Однако, этого всё ещё недостаточно для полного понимания моей новой жизни.       Остаётся лишь один вопрос: надолго ли я здесь?

***

      — Знаешь, я тебе этого никогда не говорила, но когда ты отказался перестать общаться с Эйвери и с этим чёртовым Мальсибером, когда назвал меня... грязнокровкой, я тебя глубоко возненавидела. Не расстроилась, не разозлилась, а возненавидела. И эта ненависть была во мне задолго до этого...       Я мгновенно напрягся.       Мы уже лежали в кровати, готовые ко сну. Её тихий голос поглощает тьма комнаты, но я всё равно слышу взволнованные нотки. Тело приятно ноет от долгой ходьбы по парку, а на груди лежит Лили, обняв меня, словно Эйлин на том фото.       Сердце учащённо начинает биться при упоминании того дня. Тогда я корил себя, как только мог, искренне раскаиваясь, но брошенные в чувствах слова не возвращаются обратно, и я знал, что Лили меня никогда не простит. Видимо, думал, что знал...       Она слышит, как моё сердце с силой колотится о рёбра, просто не может не слышать.       — Бывали моменты, когда я ненавидела сама себя за то, что до сих пор общаюсь с тобой, стыдилась этого. Ненавидела удивлённые осуждающие взгляды, ненавидела тебя за твоё эгоистичное поведение, несмотря на то, что знала его причину. Но в глубине души всё ещё верила, что ты намного лучше, чем пытаешь казаться, я ведь знала тебя с детства! Знала и видела, как ты рос вопреки равнодушию, жестокости и серости, окружавших тебя с самого рождения. Я даже представить не могла, насколько сильно на тебя повлияла наша дружба и... наша развилка путей в Хогвартсе. Временами я и сама пыталась казаться не той, кем являюсь, особенно рядом с тобой, когда все смотрели. Прости за это.       Я даже не мог сделать вдох, настолько сильно тяжесть в груди сжала горло.       — Лили...       — Не перебивай, подожди. — Она сделала вдох, а затем выдох. — В общем, я очень сильно страдала, ведь наша дружба была огромной частью моей жизни, которую я просто не могла потерять, потому что это была моя единственная опора. И моя жизнь была под угрозой, я не могла никому верить. А когда ты, единственный, на кого я могла положиться, примкнул к тем, кто убивает таких, как я... Это уже было подобно смерти. Я ощутила такое сильное предательство, воспоминание о котором до сих пор царапает мне душу, пусть даже всё это в прошлом и у нас всё хорошо.       Я дёрнулся, но она сжала моё плечо. Злость разрывала мою грудь, и я сжал зубы. Злость на себя и на неё, за то, что молчала. Злость на Поттера, который подогревал её недоверие, отвращение ко мне. Он наслаждался этим и, когда было настроение, тешился издевательствами надо мной, взращивая во мне ещё большую к нему ненависть.       — Сегодня ты спросил, какие воспоминания о тебе самые счастливые. Ну так вот... Это воспоминание о том моменте, когда ты сделал вдох.       Лили прижамается ко мне теснее и зарывается в шею.       Вот он, момент, который объяснит, почему Лили здесь, а не в Годриковой впадине. Под землёй.       — Целую минуту я была уверена, что ты умер. Это был самый страшный момент в моей жизни. Я была к этому не готова. Тем более, зная, что только что ты отдал за меня жизнь.       Моё тело дрожит. Вопрос, который интересовал меня больше всего остального, слетел с губ:       — А что насчёт Поттера?       — Сев, ради всего святого, когда ты уже перестанешь? — Лили запыхтела и начала ёрзать. — Ты прекрасно знаешь, что я к нему чувствовала. Да, его эго не выдержало того, что я с тобой снова общаюсь, и я не знала, что это станет причиной для такого количества мерзких поступков, но это всё равно не повод до сих пор его корить. Люди меняются. Он был подростком, жаждущим внимания. Кто знал, во что это выльется...       — Я знал. — Сложно было удержаться.       — Ой, да перестань, — стукнула Лили меня в грудь. — Ты тоже хорош. Хотя, конечно, пожертвуй Поттер ради меня жизнью хоть сто раз, это всё равно не смогло бы перекрыть того апофеоза злости оскорблённого дитя.       — А...       — Всё, спать.       Любопытство жгло язык. Слишком сильно хотелось узнать, какой именно кислотой Поттер залил едва проросшие ростки уважения Лили к нему.       — Я знаю, что ты любишь слушать, когда я упоминаю про те поступки, но давай уже взрослей, в самом деле. Ты тоже как обиженное маленькое дитя.       Я чувствую нежное, почти неощутимое прикосновение мягких губ, когда Лили наклоняется ко мне.       Миллионы мыслей роятся у меня в голове, но я вижу перед глазами только её: едва различимую под светом луны из окна, трогательную, умиротворённую.       — Прости меня за всё. Прости, пожалуйста, — произношу я хриплым голосом.       — Это неважно сейчас. Совсем неважно. Просто спи, ладно? — торопливо произнесла она, смотря мне в глаза. Я киваю и укладываю её голову обратно себе на грудь. Она поудобнее устраивается и шумно вздыхает.       — Люблю тебя, Сев, — раздаётся еле уловимый шёпот.       — Я тоже люблю тебя, Лили, — отвечаю я и целую её в макушку, вдыхая сладковатый запах волос. Её рука переплетается с моей и на секунду сжимает её.       Очнусь ли я завтра тут или на грязном полу Воющей хижины, может и вообще не очнусь — это неважно. Я здесь, Лили со мной, у нас есть прелестная дочь. Ничего больше не имеет для меня значения, потому что теперь у меня есть всё, чтобы быть счастливым. Абсолютно всё.