Закат над Валинором

Фингон не знает, почему в его сознании так много слов, но ничего не может с этим поделать. Они рвутся наружу, а высказать их все — да хотя бы часть, хоть немного, — некому. Здесь никого нет, дверь закрыта, порог успел немного покрыться пылью, но Фингон все же надеется, что он не ошибся, что ему верно все сказали. Маэдрос сейчас живет тут, почему-то один, наверное, чтобы никто не мешал в себе разобраться или насладиться одиночеством. Или кто-то временно уступил ему это жилье, с кем-то он договорился… Фингона сейчас волнует не это. Маэдроса тут нет, и неясно будет ли, потому Фингон чувствует себя потерявшимся котом, который нашел дорогу домой, вернулся, а хозяев нет. Пусто, закрыто, зайдите попозже. Он садится возле порога и откидывается спиной на дверь. Тут красиво, и он, не будь в его сознании слов и щемящего одиночества, посидел бы тут, полюбовался. Ничего другого, впрочем, и не остается. Маленькая терраса дома покрашена в темно-коричневый цвет. Слева от входа стоит низенький столик для того, чтобы пить тут по вечерам чай или вино. Но стульев нет, словно кто-то занес их в дом. С террасы открывается прекрасный вид на дорогу и близлежащее поле люцерны. Трава уже немного пожелтела, потому что давно не было дождя (по слухам). Фингон не попадал еще под дождь, потому что только этим утром вышел из Мандоса. Успел только зайти домой, где тоже никого не было, полежать в ванной, чтобы хоть немного прийти в себя и успокоиться, поспать, переодеться и прийти сюда. Он даже ничего есть не стал, он вообще забыл, что это ему нужно. Дома никого, тут никого, может зря вышел, может, не стоило? Мысли в голове Фингона начинают вертеться еще быстрее, когда он поднимает голову и вглядывается в небо. Небо залито розовым свечением, красиво сочетающимся с серым цветом облаков. В этом закате нет огня, как и нет чего-то волнующего. Фингону эта картина подкидывает разные слова: край мира, пустота, смысл и даже что-то из старой литературы, что он читал в прошлой жизни. Там тоже было про закаты, поле, но совсем по-другому, не так, как сейчас. Бывает же, думает он, слушая, как шумит на ветру трава, и как так получилось, я и подумать не мог. Я пришел сегодня утром, для того, чтобы снова попытаться жить. Как говорят, когда проиграешь в игру: «Не получилось, попробуй заново»? Вот и я пробую, но, похоже, проиграл с самого начала. Может, я зря пришел, надо вернуться, может, Маэдрос меня не помнит или больше не хочет знать. Кто мне вообще сказал, что он живет тут? Намо? Да, это, кажется, был он, ненормальный старик, все про всех знает, думает что-то в своей голове — и поди же разбери его мысли. Словно знал, что я хочу его увидеть. Его, живого, не тень. Фингон задумывается, чтобы вспомнить, что было там, в Мандосе, и не может. Словно он все это время провел, существуя там, где нет таких понятий, как сознание, мысли и память. Это вообще-то не так, об этом Намо тоже что-то говорил, когда отпускал его. Отпускал слишком просто и легко, мол, иди, если хочешь, и пусть у тебя все будет хорошо. Фингону даже на мгновение кажется, что все, что сейчас происходит с ним — нереально. Сон, иллюзия, или что там, в Мандосе есть, раз уж нет памяти, сознания и мыслей? Он закрывает глаза, пытаясь справиться с сумбуром в голове, как слышит шаги. Тот, кто идет, торопится, под подошвами сапог скрипит трава. Фингон понимает, что это может быть кто угодно, но надеется, что это Маэдрос. Идет домой, как ни в чем не бывало. А помнит ли, помнит ли старого друга, или забыл, выбросил из памяти намеренно, не узнает его после стольких лет? А после скольких? Сколько вообще сейчас времени? Вечер, да, а от смерти, от рождения, от сотворения мира? Шаги все ближе и быстрее, идущий срывается на бег, поднимается на террасу. Фингон слышит все это, но не может открыть глаза. Сказал себе, что перед глазами пустота — закат над высохшим полем люцерны, что шумит поодаль, а иначе никак. И никто там не ходит. Наверное, в это страшно поверить. Наверное, он уже слишком привык быть один. — Ты… — слышит он шепот, — Эру милостивый, ты?.. Фингон открывает глаза и видит перед собой Маэдроса. Он ничуть не изменился, только горечи в его глазах нет. Он рывком поднимает его с пола, и Фингон тихо стонет от боли в суставах — неудобно резко вставать. Маэдрос одним движением прижимает его к себе, так сильно, что становится трудно дышать. Он что-то шепчет, как больной в лихорадке, но Фингон не слышит. Все мысли в голове, что бились, кричали и требовали выхода, обращения в более-менее связный текст, теперь замолчали, будто разом умерли от разряда тока. Теперь их нет, только слабый гул, как бывает, когда не можешь чего-то понять или осознать. Перед глазами все плывет от навернувшихся слез, но они тут же уходят — через веки, вниз по щекам. Фингон обнимает друга за шею, и постепенно начинает осознавать реальность. У Маэдроса волосы собраны в хвост, перетянуты черной лентой. На нем тонкая белая рубашка и кожаная коричневая жилетка. Хорошо сочетается с досками террасы, мелькает у Фингона шальная мысль, и он тут же смеется — Эру, и о чем он только думает? Маэдрос больше ничего не шепчет, только тяжело дышит. И спрашивает, чуть погодя, когда успокаивается немного: — А где твои ленточки в волосах? Фингон внезапно понимает, что у него волосы действительно распущены, но где ленточки он не знает, как не знает, зачем Маэдрос это спросил. Ему интересно, нужен повод заговорить, а где они — в прошлой жизни, в Мандосе, дома под подушкой? — Потерял, — отвечает он. *** — Ты чего-нибудь хочешь? — спрашивает Рыжий. — Скажи, если что… Они сидят на кровати в комнате у Маэдроса. Он и вправду живет один, как оказалось, временно, пока не разберется с Форменосом, пока все братья не вернутся — и все такое. В том, что вернутся, он не сомневается. Не вернется только отец, но об этом они не говорят. Сейчас вообще замолчали, немного поболтав о пустом. У Фингона опять в голове вертится ворох мыслей, в основном вопросов, которые он хочет Маэдросу задать, но сидит молча, иногда отвечая невпопад. В комнате уютно, но слишком серо, будто кто-то намерено сделал все краски не такими яркими. Стены тут из светлого дерева, на кровати синее покрывало. На столе возле стены стол, на котором ничего нет, только пыль налетела. Сквозь тусклые голубые занавески пробивается розовый свет заката. Где-то далеко шумит люцерна. Фингон понимает, что слишком долго смотрит в одну точку и молчит. Маэдрос что-то спрашивал… — А… да, хорошо. — Фингон, — вздыхает Рыжий, — что с тобой? Он поднимает глаза и видит, что феаноринг смотрит на него в упор, и в его глазах плещется дикое волнение. Как будто Маэдроса пугает, что Фингон снова уходит куда-то, проваливается. Он даже встряхивает его за плечи, и у Фингона вырывается вопрос, что давно вертелся на языке, но никак не хотел прозвучать: — Ты помнишь, что было тогда? Ты вспоминал обо мне после того, как я умер? И видит, что этот вопрос, бессмысленный, в общем-то, сражает Рыжего наповал. Он замолкает и некоторое время сидит не шевелясь. Секунды две, а потом тянется руками к его лицу. Фингону непривычно видеть у Маэдроса две руки, и в глубине души это приводит его в безумный восторг. Прикосновения кончиков пальцев к лицу сами по себе невинны, но у Фингона вызывают дрожь во всем теле, как от холода. Это слишком лично, жест, который не позволишь кому постороннему. А Маэдрос смотрит в его глаза с неподдельной тревогой и будто бы с трудом подбирает слова для внятного ответа. — Ты с ума сошел о таком спрашивать? Зачем напоминаешь мне? — А что? Я думал… — он отнимает руки друга от лица, — Наверное, и в Мандосе думал обо всем этом, но не помню. Ты потом, когда я уже… — Фингон, — шепчет он, — не надо. Не начинай. Рыжий замолкает секунды на две или три. А потом не выдерживает и притягивает Фингона к себе, как тогда, на террасе, только теперь пытается спрятать лицо в его волосах. Гладит медленно по спине, двумя ладонями — как непривычно! Фингон не может расслабиться, ему кажется, что надо еще сказать что-то, он еще не все узнал. Знать бы еще, почему его так все терзает, и какой в этом смысл, и надо ли, раз уж Рыжего так это расстраивает? — Я думал, — шепчет Фингон ему на ухо, — думал, пока тебя не было. Я пришел сегодня рано утром… мне рассказать или не надо? — Расскажи, конечно, — говорит Маэдрос, все еще обнимая его, — только не уходи… Из окна доносится шум поля, чириканье птицы где-то далеко. На дорожке слышатся шаги, и Фингон пугается, не сюда ли? Но неизвестный идет дальше, шаги стихают. Остается только ветер. Из окна тянет запахом травы. Волосы Маэдроса пахнут клевером. А жизнь-то идет, думает он, куда-то катится, то ли в пропасть, то ли в бесконечность. — Я первым делом пошел домой, — начинает Фингон, кладя голову Маэдросу на плечо, — это так, наверное, всегда будет и было, что когда ты оказываешься непонятно где, твоя первая мысль о том, что хочешь домой. И я пошел, сориентировался куда мне надо. Первая мысль, да… — он запинается, - а потом у меня в голове такое завертелось! Я не знал, как покажусь на глаза матери или кому еще, не помню, кто уже дома, потому что смотрел в одну точку, бормотал что-то себе под нос. Никого не застал, не знаю, радоваться ли. Посидел, поспал немного. А потом пошел к тебе, не застал и тебя, ждать пришлось. Я боялся… — Чего боялся? — Того, что ты меня уже забыл. Меня ведь столько времени не было, ты тогда — в прошлом, — продержался куда дольше, чем я, теперь вышел из чертога раньше, чем я. Может я зря все, может Намо зря выпустил меня? Тебе нормально и так, а дома и не ждут, наверное… Он прерывается и чувствует, что друг не обнимает его — руки Маэдроса свисают вдоль тела. — Думай, что говоришь, сумасшедший, — шепчет он, — как ты вообще допустил себе мысль такую? — Знаешь, как у меня их много? Да они мне с сегодняшнего утра рвут на куски сознание, оттого, что все так непривычно — тишина, пустота, и этот розово-серый закат… Я чувствую себя тут лишним и… Он не успевает закончить — Маэдрос приподнимает ему голову и целует его в губы. Он держит его так крепко, что Фингон не может не то, что отстраниться, даже немного повернуться. Ничего не остается, как ответить, жмурясь и стараясь справиться с подскочившим пульсом и жаром во всем теле. И не сказать, что это впервой, так уже было много раз, чему тут удивляться, казалось бы. Было, да, но тогда — тогда, в прошлом, — вечность назад. Или сколько прошло времени — от смерти, от жизни, от последнего касания? Фингон помнит, но очень смутно, видит как через туман, но знает, что если Маэдроса не остановить, он не сдержится. Да и как его остановить — он же феаноринг, пламенный, хоть и сам иногда об этом не помнит. Рыжий отстраняется, но все так же держит его, тяжело дышит и шепчет что-то неразборчивое. Фингон открывает глаза и видит, как боль искажает лицо друга. Словно ему всадили в сердце железный прут и теперь медленно проворачивают, чтобы оставить незаживающую рану. — Не говори так, — произносит он хриплым голосом, — даже думать об этом не смей. — Если бы я знал зачем… — Зачем что? — Зачем нам дали вторую жизнь, второй шанс или как это называется? Без меня ведь… — Больше так не будет, — перебивает Маэдрос, — не будет так больше, чтобы без тебя. Да Эру мой, Фингон! Тебя выпустили, тебе дали свободу — живи! А ты… Это, наверное, день такой, меня, знаешь, этот странный закат тоже на глупые мысли наводит. Фингон вздыхает и чувствует, как в сознании повисает тишина. Он не слышит больше, что говорит ему разум, не слышит отголосков собственных мыслей. Слышит только шум травы из окна, ветер и тяжелое дыхание друга. Слишком сильно Рыжий разволновался. Фингон смотрит на него и видит, что Маэдрос тянется к застежкам на его рубашке. Все-таки не остановится, получит свое, думает Фингон, и как его переубедить? Попросить: «Нет, не трогай, не надо?» — Наверное, я в это до сих пор не могу поверить, — говорит он, — надо время, чтобы осознать, обдумать, хотя о чем тут думать? Я ведь умом понимаю, что так не бывает, я уже так устал, что хоть снова в Мандос иди. — А ты не думай. Фингон, ты меня поражаешь. Так не бывает, так не бывает… Как можно думать, что так не бывает, если так есть? Фингон закрывает глаза и пытается взять себя в руки. У него нет никакого связного ответа, словно кончились все слова. Слова сейчас и не нужны, последнее осталось за Маэдросом и нечего тут больше говорить. Он вспоминает, как сидел у порога, ждал его, и теперь понимает, что не знает, зачем. Зачем он пришел, просто потому, что хотел увидеть, поговорить, посидеть, помолчать, в конце концов. Что уж. Пришел и пришел. Он чувствует, что Маэдрос уже стягивает ему с плеч рубашку. Спина мерзнет то ли от сквозняка, то ли от волнения. — Рыжий, что творишь?.. Прекрати. — Сам прекрати! — злится Маэдрос, — я по тебе так скучал, а ты сначала нудишь, что зря пришел, теперь, чтобы я тебя не трогал. Совсем спятил! И тут же опрокидывает его на кровать, нависает сверху и стискивает его плечи, чтобы он не смог подняться. Фингон хочет сказать ему, чтобы он не злился, объяснить еще раз, что творится у него в душе, весь тот хаос и обрывки мыслей, но Рыжий зажимает ему рот новым поцелуем и не дает ничего сказать. Мол, последнее слово за мной, и возражать даже не думай. Закат — первый закат, что увидел Фингон над Валинором, — разгорается ярче оттого, что ветер разогнал облака, и заглядывает в окна. В его свете волосы Маэдроса кажутся темнее, особенно на фоне белой рубашки. Фингон едва успевает заметить это, потому что он отстраняется, снимает ее и кидает куда-то на кресло. Чтобы тут же вернуться и прижаться еще сильнее. — Рыжий… — Что? — Отпусти меня. Маэдрос заглядывает в его глаза, и Фингон видит, что друг горит от злости и невыносимой боли. — Мне опять слушать твои речи о том, что тебя тут быть не должно, что все бессмысленно? Хорош уже терзать и себя и меня! Я тебя так давно не видел, и вот ты наконец-то тут, рядом. И говоришь: «Не надо, отпусти»?! Рыжий смотрит на друга так, словно он сказал самую большую глупость, какую только можно было придумать. И не дает ему ответить: Фингона хватает только на слабый стон, когда Маэдрос прикусывает ему кожу на шее и одновременно тянется рукой к пряжке его брючного ремня. Фингон закрывает глаза. Спорить с Маэдросом сложнее, чем просить закат немедленно погаснуть. Да и нужно ли, думает он, почему я не могу просто поверить в то, что все это: и закат, и жизнь, и прикосновения друга — все происходит сейчас, со мной, в реальности? Наверное, я просто не успеваю за жизнью, или Рыжий сильно торопится. И куда он так спешит, Эру, неужели правда помнил, скучал, да настолько, что теперь так хочет получить свое, что не дает сказать ни слова? Недавно было холодно, а теперь Фингон чувствует, что его кожа горит от прикосновений. Маэдрос не отрывается от него, все так же держит, не отпуская, но теперь Фингон сам тянется к нему, словно желая сказать: «Подожди, не торопись, я никуда не денусь». Он обнимает его за шею, и Маэдрос от этого теряет последние остатки контроля. Маэдрос берет его быстро и почти не подготовив. Фингон вскрикивает от каждого его движения и впивается ногтями Рыжему в спину, надеясь, что он одумается и поумерит пыл хоть немного. Но тот даже не думает останавливаться, даже не смотрит на него. Зажмурился, уткнулся ему в шею носом и держит его за плечи — ну и хватка у него все-таки… Из окна сквозит холодом, доносится шум поля. Фингон не может полностью понять этот контраст чувств: боль, жар, темнота, холод, невероятная близость, которой он не знал так давно. Запах полевых трав, что несет ветер, запах волос Маэдроса — все смешивается в его сознании, реальность кажется чем-то иллюзорным. Фингон чувствует, что даже мыслей никаких уже нет, только бы не сводило его с ума все это… — Маэдрос, — стонет он, — ты можешь… — Нет, — перебивает Рыжий, — не могу тебя отпустить, не проси. — Да нет, ты можешь не так быстро?.. В голосе Фингона слишком много боли. Маэдрос останавливается и вглядывается в его измученное лицо. Фингон приоткрывает зажмуренные глаза и видит, как он наклоняется к нему. Касается губ — очень нежно, словно боится. Он все еще не выходит из него, снова начинает двигаться, но уже медленно и осторожно. По виску стекает капля пота, и Фингон стирает ее кончиками пальцев. Что он там думал: прикосновение к лицу — это слишком личное, не позволишь кому постороннему? *** Маэдрос лежит без сил и так тяжело дышит, словно только что бежал без остановок до Таникветиль и обратно. Фингон ни о чем не спрашивает, ждет, когда он заговорит сам, а пока обнимает его за плечи и перебирает его волосы. Лента сползла и упала, рыжие пряди спутались, расчесать бы, но вставать и искать расческу не хочется, да и не к месту будет. Все тело болит, голова до сих пор немного кружится, но Фингон об этом не думает. Он не думает вообще ни о чем, кроме того, что волосы Маэдроса красиво смотрятся в вечерней темноте. Закат почти погас, не волнует больше, не наводит на странные мысли о пустоте и смыслах, только редкие лучи заглядывают в окно. — Прости меня, — говорит Маэдрос, — прости, пожалуйста. Я совсем от тоски по тебе голову потерял. Ты не злишься? Фингон качает головой, мол, нет, не злюсь. — Сегодня очень странный день. Безмерно восхитительный, потому что ты, ну и… — Рыжий усмехается, — но очень странный. — Это из-за заката. Никогда не видел закатов над Валинором. Маэдрос замолкает. На несколько минут повисает тишина. Фингон слышит только его дыхание, теперь уже тихое. Он вспоминает, что надо бы перекусить, он ведь ничего не ел с того момента, как вернулся из Мандоса, а прошел уже целый день. И одеться бы, а то холодно. И причесаться бы не повредило, и ему, и Маэдросу. Жаль только, что ленточки потерял… — Фингон, ты как вообще? – спрашивает Рыжий. — Не волнуйся. — отвечает он. — Я живой.