Соперница

      В этом году День всех влюбленных был для Эмили практически самым обычным днем. Ее не заботило ни праздничное убранство замка, ни снующие повсюду парочки, ни даже традиционная коробка с валентинками. По опыту прошлого года она знала, что ничего из ряда вон выходящего не случится, да и нынче ничего не располагало к огромной толпе поклонников. А раз так, решила она, значит, остается набраться терпения, стать взрослее и привлекательнее, а этот день провести с пользой.       Впрочем, этих мыслей не было бы и Эмили, как и многие ее однокурсницы, надела бы на себя загадочный вид в ожидании признания в любви или даже сама послала бы кому-нибудь бархатное красное сердце, если бы не одно но — Дневник, жаждущий ее внимания. И Эмили была совершенно не против сосредоточить свои мысли на одном объекте, практически отвечающем взаимностью.       До полудня этого воскресного дня она провалялась в постели, отсыпаясь за прошедшую учебную неделю. При попытке разбудить ее, согласно договоренности, Добби был отослан за завтраком, который теперь стоял на тумбочке и ждал, когда Эмили примет вертикальное положение. Она, заведомо зная, что сразу не встанет, попросила домовика принести что-нибудь, что не будет остывать.        Комната была уже пуста, когда Добби пришел к ней в первый раз, и продолжала пустовать, когда Эмили наконец решилась встать и одеться. Процесс этот длился долго, потому что ей совершенно не хотелось куда-либо идти сегодня. Оставив попытки заставить себя спуститься к умывальникам, Эмили наскоро заправила кровать и взобралась на нее вместе с дневником, надеясь, что плодотворный разговор окончательно разбудит ее.        Том становился все общительнее и в то же время оставался отличным слушателем, очень внимательным. Он начал чаще задавать уточняющие вопросы, но Эмили невольно заимела привычку рассказывать так, чтобы все предполагаемые вопросы тут же получали ответы, иначе был риск наткнуться на такой вопрос, от которого уйти не удастся. Она немногое скрывала от Тома, но душевный комфорт требовал от нее умалчивать какие-то банальные вещи просто из принципа. Ей казалось, что так она держит себя на расстоянии на всякий случай.       Вместе они вспомнили многое, но еще больше оставалось в потемках. Воспоминания приходили спонтанно и порой не были никак очевидно связаны. Нередко их разговоры начинались со слов «а помнишь?..», а затем они вместе думали, как было бы, поступи они по-другому. Эмили не всегда нравилось вспоминать, потому что на ум приходили крайне скверные случаи, но она всегда с готовностью анализировала их и в конце концов почти поняла, как размышлял тогда Том, как размышляла когда-то она. Процесс был не из приятных, но избежать его было невозможно даже в случае с ней самой и ее внутренним диалогом. В ситуации с Томом же присутствовало хоть сколько-нибудь отстраненное мнение, которое Эмили не могла предсказать. До некоторых пор. Все чаще и чаще она могла почти дословно предугадать, что ответит ее прошлое я, заточенное в магловском дневнике.        Том также становился все более проницательным в отношении нее и не раз вставлял в конце своих фраз нечто вроде «но ты, конечно, считаешь, что я поступил подло», когда она действительно читала его рассказ и думала со стыдом, как же отвратительно выглядит тот или иной поступок. И если изначально их отношение было едва ли не противоположным, в ходе обсуждения каждый из них принимал что-то для себя. Том соглашался, что можно было бы поступить с людьми более продуманно, чтобы не заводить ненужных и неоправданных врагов. Эмили принимала как факт, что в прошлом раскусывала людей быстрее и достовернее. Теперь же ей требовалось некоторое время, чтобы понять суть человека, и именно поэтому, объяснила Эмили себе, ее угораздило заиметь в тесном кругу такого человека, как Драко Малфой. С одной стороны, было очень хорошо, что он не оказался ей врагом и она узнала его получше, но с другой — приходилось до некоторого времени держать «статус-кво» и грамотно гасить его попытки вызвать конфликт.         — Ох, — при воспоминании о Драко Эмили невольно поморщилась и громко выдохнула.       «Рассказать ли Тому?..» — задумалась она затем. Поведать было о чем. Он, разумеется, знал, что в Хогвартсе участились стычки между маглорожденными и чистокровными и что Эмили переживает на этот счет. Но он еще не знал, что одну из таких стычек она-таки собралась с духом и прервала, а противостоять ей пришлось именно Драко.       — Добби, — позвала она, — принеси мне... что-нибудь пожевать.       Домовик знал эту просьбу. Чаще всего Эмили подразумевала под ней какой-нибудь снек, желательно в большом количестве, вкусный, но не слишком вредный. В этот раз Добби разместил перед ней пиалу с орешками, сообщив, что это единственное, что он нашел быстрее всего. Эмили довольно махнула ему рукой и начала строчить Тому.       «А что о Малфое думаешь? Я про Драко. Но про папу его тоже можешь рассказать».       «Судя по твоим рассказам, младший Малфой ничем не отличается от старшего: подлый, скользкий, разве что по характеру слабее Люциуса. Их обоих я не видел, а твой взгляд на них, как ты понимаешь, субъективен. Вот Абраксаса я хорошо помню. Тот же тип. Не будь я собой, не стал бы с ним связываться. Себе дороже».       «А если я уже связалась?»       И не дождавшись ответа, написала следующее:       «Я тут просто не выдержала и на Драко наехала».       «По поводу? Погоди, угадаю: он к маглорожденным приставал и ты за них вступилась?»       «Почти так, но я...» — даже самой себе, мысленно, она стеснялась дать оценку своим действиям. — «Думаю, у меня получилось, как ты говоришь, понять его суть и обратить его слабости против него».       «А, так ты хочешь похвастаться, а не пожаловаться. Слушаю-слушаю, это занятно».       «Знаешь, я по тексту не понимаю, сарказм это или нет».       «Не он. Честно, рассказывай, мне интересен твой метод обращения с людьми. Пожалуй, есть в нем что-то мудрое. А потом я скажу, как поступил бы я».       Эмили не удержалась от мысли, что не слышит в голове его голос и сама не помнит, как он звучал когда-то в прошлой жизни. Все фразы Тома «озвучивались» ее собственным голосом, лишенным интонаций, поскольку не было образца, на который она могла бы опереться. Она не преминула высказать эту мысль Тому, но тот лишь посмеялся, сказав, что такое вскоре настанет, и попросил ее рассказать свою историю с тем, как она поставила Драко на место.       «Не совсем поставила. Это не то, что ты себе вообразил, если что».       «А я что-то воображал? Кажется, я тебя слушаю, а ты все увиливаешь».       «Ну, наверное, думаешь, что я пошла такая и сказала ему отстать от девочек? Это девочки были, да. Но там другое... В общем...»       Том молчал, ожидая продолжения, и Эмили знала, что это была своеобразная уловка, чтобы она, не выдержав паузы, выложила все как на духу.       «Я шла уже в гостиную, было это на днях, и услышала кричащих на кого-то девочек. В ответном голосе распознала Драко и решила, что не будет ничего страшного, если я заверну за угол и посмотрю, что происходит. Все-таки он не старшекурсник и мы с ним общаемся — мне ничего не сделает. А он к Меган Джонс пристает вместе со своей свитой, ну и там еще ее подружки были. И знаешь... я сначала разозлилась, потому что уже сил нет смотреть на это... м-м-м...»       «Назовем это шовинизмом».       «Вот на него, ага. А он знаешь, что делал? Просто доводил ее до слез. Я с Джонс не особо общаюсь, и долгое время мы друг друга терпеть не могли, но я подумала, что она не заслуживает того, чтобы смеялись над ее отцом. Она сама-то полукровка, но на каждом шагу хвастается тем, какой у нее классный папа-маглорожденный. Видимо, так Малфой и выбрал в качестве жертвы ее».       «А что он делал? Конкретно», — вставил Том, видимо, ему наскучило молчать и читать полотна текста, которые в спешке писала Эмили.       «Он забрал у нее что-то, уже не помню что, вроде игрушку какую-то, она просто любит брелоки с собой носить, часто их вижу на уроках. Так вот. Драко с друзьями перекидывали эту игрушку и хохотали, и все это выглядело так отвратительно, что я даже не сразу нашлась, что сказать ему. Но в конце концов я подошла, поздоровалась и знаешь что спросила? Нравится ли ему магловские вещи, раз он так любит их забирать».       «То есть он такое не первый раз устраивает?»       «Да, но раньше он их быстро отдавал. Ой, не дай Мерлин, он что-то мое возьмет. Ненавижу, когда такие люди прикасаются к моим вещам».       «Аналогично. Так что он ответил?»       «То ли я так на него влияю, то ли ему так не нравится, когда ему приписывают любовь к чему-либо маглорожденному, но он замялся, а потом, конечно же, стал возмущаться, огрызаться. Брелок кинул на пол, под ноги Джонс. И я тогда поняла, что в общем-то, можно уводить его, но надо было закрепить результат. Я ему говорю, ты, мол, почему так к маглорожденным вообще липнешь, тебе ж папа наказывал быть выше их. Он побурчал чего-то, а я добавила, что если он не хочет марать руки, так уж лучше бы делал вид, что их, маглорожденных то есть, нет совсем. Говорю ему, хорошая, мол, тактика, игнорировать тех, кого хочешь извести, кто не достоин твоего взгляда».       «Хм, недурно. Подействовало?»       «Угу, только не так, как я рассчитывала. Он-то загордился, дружкам своим знак дал, чтобы они тоже отстали, ну и позволил себя увести подальше от девчонок».       «А не так-то в этом чего?»       «Да Джонс на меня наехала потом. Говорит, я такая же, как и он, загордилась, что с чистокровными дружу. А мне вообще до лампочки, кто какой крови. Ну, было. Теперь это многое говорит о позиции человека относительно всего происходящего».       А Том замолчал отчего-то. Эмили даже подумала, не обидела ли она его чем, прокрутила в голове то, что сказала, ставя себя на его место.        «Не одобряешь?»       «То, что ты на крови не зациклена? Не знаю еще сам... Вот посмотри, сколько всего сделал я, рожденный от магла, а чего достиг... да хотя бы тот же Малфой? Ты говорила, что моя мечта стать самым могущественным волшебником осуществилась, под моими подошвами находились эти вот аристократишки, хвалившиеся чистокровной родословной. Что она им дала, эта кровь? Деньги, положение, да. А у меня были куда более серьезные амбиции. Жаль, что я лично этого всего не видел...»       «А как ты объяснишь то, что твоя организация распалась?»       «Откуда ж я знаю, как там все точно было. Мне известно столько же, сколько и тебе, возможно, даже меньше. Ты остановила меня. Уж каким образом, не знаю».       «Том, а я ведь сейчас не про твое развоплощение. Я про твоих людей, про твое дело. Почему они его не продолжили? За какие идеалы они сражались и почему отступили? О, вот что мне на ум пришло. Ведь действительно, многие из них просто сдали своих же и пошли работать в Министерство. Ну, кто-то сел за тебя — за нас — в Азкабан, но а толку от них сейчас? Они это дело не вернут».       «Изначально у меня не было цели бороться за права чистокровных».       «Изначально ты хотел подмять их под себя, поставить на место! Так?»       «Это, конечно, тоже. Я хотел стать самым могущественным волшебником, показать всем, на что способна магия. Первые Пожиратели Смерти знали, что я таким буду, поэтому присоединились ко мне, надеясь получить часть моего будущего могущества. И меня разочаровывает, что кое-кто из них предал меня и даже не ищет сейчас ту часть, которая развоплотилась при нападении на тебя».        Эмили нахмурилась и ничего не ответила. Тогда в дневнике появилась новая запись:       «Но ведь ты за меня?»       Эмили опешила. Настолько прямой вопрос о ее лояльности к Тому застал ее врасплох. Честно говоря, Эмили не хотела обещать чего-то конкретного и даже не была уверена, хочет ли она, чтобы Дневник обретал тело: это могло быть опасно, а она знала, что плохо понимает потенциал людей, не пообщавшись с ними поближе. Той близости, что была у них с Дневником, Эмили было мало, чтобы в нем разобраться, а с каждым днем общения ей становилось все тревожнее.       «Я хочу, чтобы чистокровные перестали задирать нос и признали, что маглорожденные ничем их не хуже и очень нужны волшебникам, нужны для развития магии. И из-за новой крови, и из-за новых взглядов. Знаешь, я люблю перемены. Думаю, чаще всего они ведут к улучшению. А я за то, чтобы жить в лучшем мире, чем он есть сейчас. И в то же время я за то, чтобы магловский и магический миры не смешивались, и маглы по-прежнему о нас не знали. Так вот, как ты считаешь, у нас совпадают цели?»       «Думаю, мы будем отличной командой. Нам обоим требуется помощь друг друга, ты согласна?»       «Угу. Знаешь, у меня камень с души упал. Значит, я с Драко поступила правильно? Еще рано с ним ссориться».       «Конечно, я бы так и поступил. Малфоев мы под себя подомнем, не волнуйся. Всему свое время. Терпение и внимательность — наши союзники».       Эмили улыбнулась. Том часто высказывал потрясающие мысли, которые она подумывала использовать в качестве их кредо.       «А вот Джонс, да и другие... Они на меня будут зуб держать».       «Не будут».       «Откуда такая уверенность?»       «Не в том положении, а потом они все поймут. А если не поймут, то и нечего переживать, как там тебя оценивают идиоты».       Эмили улыбнулась вновь. Эти слова скинули тяжелое бремя с ее души. Все-таки из двух зол приходилось выбирать меньшее, если это обещало в будущем грандиозный успех. На этом они закончили разговор, поскольку время подходило к обеду, и Эмили, высыпав из пиалы оставшиеся орешки себе в руку, залпом закинула их в рот и отправилась умываться. 

* * *

      Роберт так сильно хотел заполучить самый полный трактат о крестражах, что впервые за все годы учебы согласился посетить Хогсмид четырнадцатого февраля. Он никогда не любил этот праздник и, более того, не понимал, зачем многие знакомые тратят немаленькие деньги на сердечки и прочую ерунду, которую либо быстро съедают, либо выбрасывают в течение нескольких последующих дней. Деньги ему были нелишние, так что ответ Маркусу на его подтрунивание в стиле «как заведешь девушку, так и поймешь» звучал как: «Значит, не заведу».        Хиллиард шел по рыхлому снегу в сторону «Кафе Паддифут» и размышлял о том, как же Флинту повезло с наследием. Не столько с финансовым, сколько с книжным — именно этому завидовал Роберт и пользовался любой возможностью сунуться в библиотеку этого семейства, теперь, впрочем, выступавшего в одном лице. Хиллиард мечтал о том дне, когда он выпустится непременно с «Превосходно» по всем предметам и поступит сначала в академию при Министерстве, затем пойдет младшим работником при одном из Департаментов, а дальше... Он мечтал о должности Невыразимца, работающего с самыми тонкими областями магии, например со временем или даже с вопросами жизни и смерти. Разумеется, никто не распространялся о том, чем они занимаются. Лишь от слизеринцев, чьи родители большей частью работали в Министерстве, можно было услышать крохи сведений, да в «Пророке» изредка печатались сообщения о награде того или иного исследователя магии.       И вот теперь Роберту представилась возможность взглянуть краем глаза на один из самых опасных ритуалов и попытаться самому разобраться в его процессе. Возможно, даже сделать какие-то теоретические наработки. Такая тренировка ума вполне могла сыграть хорошую службу его будущей профессии, не говоря уже о значимости труда, если вдруг у него получится что-то путное.        Хиллиард достиг места назначения и заглянул в окно: парочки держались за ручки, неловко глядя друг на друга, кто-то целовался, а Маркус сидел в самом конце зала с одной из слизеринских шестикурсниц. Роберт сощурился, приглядевшись, узнал в ней свою однокурсницу Виолетту Брайс, а затем, поймав взгляд друга, помахал ему и остался ждать снаружи. Заходить в это слащавое место совершенно не было желания. Кто бы что ни говорил, а девушка ему сейчас ну совсем не была нужна. Да и где найти такую, на которую не надо будет тратить очень даже нужные самому деньги, да и время, порой, тоже?       Роберт стоял, топчась на месте, пытаясь согреть промокшие от снега ноги, и держал руки в карманах. Холодно было еще как, но перчатки он снова забыл в спальне. Вскоре появившийся Маркус сунул ему в руки горячий шоколад и, попрощавшись со своей спутницей, потащил Роберта к окраине деревни.        — Я не ручаюсь, что у меня это есть, — напомнил он.       — Да-да, ну попытка не пытка, верно? — торопливо ответил Роберт, поперхнувшись напитком, оттого что слишком порывисто сделал глоток.       Маркус не отреагировал: привык к этой несуразности, которая всю дорогу сопровождала Хиллиарда. Вон он даже перчатки захватить не догадался, а ведь мерзнет и чувствует дискомфорт. «Зато умный», — думал Флинт каждый раз, когда ему хотелось фыркнуть на эту неприспособленность и некоторую неловкость друга.       Они вышли к самой границе деревни, за которой начиналось пространство свободной трансгрессии, но им не было нужды выходить из Хогсмида: парни всего лишь искали безлюдный переулок, чтобы никто не увидел призываемого эльфа. На радость Роберта домовой эльф Маркуса принес тот самый труд, о котором он грезил последние недели. Притаившись между слепыми стенами домов, они молча разобрались с тем, как затолкнуть большой по площади фолиант в сумку. Маркус небрежным жестом дал эльфу приказ возвращаться домой, и парни нервно закурили самокрутки.       — Ну, как у вас там? — нарушил молчание Роберт, намекая на ту блондинку, с которой Флинт проводил этот День всех влюбленных.       Маркус пожал плечами и ответил не сразу.       — Она не в моем вкусе.       — Ну, раз Аманда не дает...       — Пофиг! — прервал его Флинт и сплюнул. — На эту все равно не встанет.        — Кто ж еще согласится? Можешь, конечно, к той хаффлпаффке подкатить, вот уж кто обрадуется.       — Ой, да с кем переспать я найду, — Маркус махнул рукой и затушил самокрутку о камень стены. — А вот тебе было бы неплохо тоже к кому-нибудь подкатить. Для здоровья полезно.       Хиллиард скривился.       — Не знаю... Я не могу вот так вот, просто. Если б кто сам меня хотел, тогда другое дело, тогда не стремно.       — Ясно, — усмехнулся Флинт и, положив руку на плечо друга, подтолкнул его к выходу на центральную улицу. — Ну иди тогда книжки свои читай умные, а мне с Ви еще погулять надо.       На том и распрощались, после чего Роберт стремглав помчался в замок, чтобы улучить момент и прочесть весь труд, пока гостиная будет пуста все оставшееся до ужина время — именно тогда закончатся все гулянки в Хогсмиде, и весь Рейвенкло оккупирует гостиную и библиотеку, подготавливаясь к учебной неделе.       За пару минут разгадав пароль, Хиллиард быстро переоделся в спальне и вернулся в гостиную. Уж очень ему нравилось сидеть в определенном месте, когда предоставлялась возможность погрузиться в очередное увлекательное чтение. Устроившись, Роберт раскрыл неплохо сохранившийся том и удивился тому, что тот не был ничем зачарован. Впрочем, тут же нашел этому объяснение: книга была домашней и не требовала особой защиты, какую ставили на библиотечные книги. Но и те Хиллиард как-то раз находил без специфических свойств.       Книга, безусловно, была репликой — об этом говорила соответствующая печать на заднем форзаце. Роберт этого ожидал, хотя и был слегка разочарован тем, что держит в руках не оригинал. Кто знает, может, автор трактата особым образом его зачаровал, чтобы спрятать самые важные данные и открыть знания лишь достойным?        «Что ж, будем работать с тем, что есть. Посмотрим...» — вздохнул Хиллиард, открывая введение. Первые же абзацы заставили волосы встать дыбом. Роберт поежился и, нервно оглядевшись, убедился, что по-прежнему находится один. Периодически сглатывая от волнения, он дочитал немаленькое вступление и передохнул, откинувшись на спинку кресла. Руки Роберт заложил за голову и сцепил в замок; ладони взмокли.        Он всегда читал слова автора, предисловия и прочие вещи, которые писались до основной части тех или иных книг. В таких местах тоже можно было почерпнуть много интересного и любопытного. Например, сейчас он выяснил, что труд представляет из себя полный разбор тех или иных темномагических ритуалов, сопровождаемый многочисленными заметками. Все они были обозначены специальными символами, чья расшифровка давалась именно в самом начале. Кроме того, теперь он был предупрежден о том, какое чтение его ждет и чего можно ожидать. Автор недвусмысленно намекал на наличие рядом тазика и немалой дозы Умиротворяющего бальзама или чего посильнее, вроде огневиски, если вдруг данная книга досталась людям с тонкой душевной организацией.       Собравшись с духом, Роберт начал читать. 

* * *

      Эмили вернулась в гостиную не сразу. После обеда они с Дафной зашли в библиотеку: должны были появиться свежие номера их любимых журналов и каталогов. Эмили долго не могла привыкнуть к такому способу покупки вещей в магическом мире, но теперь заказ необходимых канцелярских товаров или косметики по совиной почте стал чем-то самим собой разумеющимся.        Добравшись до двери в гостиную, запертую зачарованным орлом, Эмили обнаружила, что Добби не сможет перенести ее вовнутрь незамеченной как минимум ближайшие пять минут: и в гостиной, и в ее спальне, и в ванной комнате кто-то был, а перемещаться в коридор она не решилась — слишком велик был риск. Она для приличия стукнула бронзовым молоточком о дверь и попробовала разгадать пароль, но не успела обдумать загадку и пять минут. Дверь открыли изнутри.       — О, привет, — обрадованно произнесла Эмили, узнав в софакультетнике Роберта. — Спасибо.       — Ага, залетай. Угадай, что я достал.       — Ее? — понизив голос до шепота, ахнула Эмили и поспешила юркнуть под руку Роберта, придерживающего дверь.       — Да, но, это... Я глянул ее... Чтиво так себе, а если точнее, это самое ужасное, что я когда-либо читал. А я, знаешь, не гнушаюсь разными сомнительными книгами.       Эмили добралась до места Роберта, которое она опознала по лежащей раскрытой книге, и оглянулась.       — Там все очень плохо?        — Не то чтобы, но такие книги реально нужно держать под пристальным надзором. Там, понимаешь, весь, абсолютно весь ритуал описан.        — Ты, кажется, чем-то напуган. По голосу слышно. Дрожит, — заметила Эмили, присаживаясь в свободное кресло рядом.       — Есть такое. Гадко все это. Я не думал, что для бессмертия требуется такое.       — М? — Эмили внимательно посмотрела на него.       — Преднамеренное убийство. Это страшнейшее из зол. Я... Мне плохо от одной мысли, что я кого-то убью, да еще и специально, осознанно. Это...       — ...Страшно, — закончила за него Эмили, представив то же, что и Роберт. Сердце замерло, и следующий его такт ударил по ребрам; конечности похолодели до самых кончиков.        — А что там... еще сказано?       — Много чего, разные эксперименты, наблюдения, выводы. Выведен способ создания — непосредственно сам ритуал, который нужно совершить после убийства. Убийством волшебник душу раскалывает, а ритуалом помещает в определенный предмет. Пока существует этот предмет, не может умереть и волшебник. Но это, кстати, не значит, что телесную оболочку он не потеряет. Уж как он без тела существовать будет, я не понимаю. Смысл тогда от этого всего?       — Ну, думаю, тело и вернуть можно. Там нет ничего на этот счет?       — Ну да, упоминается, что можно создать себе тело, но для этого нужен кто-то со стороны, помощник, потому что нужна палочка, а бестелесный дух ее использовать не может.       — А слушай, это же получается, что можно вторую копию себя создать? Расколоть душу, сотворить тело.        — Теоретически да, но в качестве крестража избирают именно вещь, потому что плоть разлагается и сохранить ее нет никакой возможности, то есть придется каждый раз позволять телу сгнить окончательно и перетаскивать душу в другой крестраж, но Герпий таких экспериментов не проводил. Может, это невозможно.        — Хм-м, — задумалась Эмили. Ей было интересно, если бы крестражем изначально стало тело, что было бы с частичкой души, когда оболочке пришлось бы умирать.        — Скорее всего, это был бы вечный умирающий труп. По крайней мере, ясно, что приведенный ритуал запечатывает душу в предмет и наделяет его такими свойствами, что его простыми средствами не уничтожишь. Уничтожит его только очень сильная субстанция.       — Это какая?       — Вот смотри. — Роберт раскрыл книгу и ткнул в начало предложения. — Тут перечислены адский огонь и яд василиска. То есть волшебник, сотворивший крестраж, можно сказать, совершенно неуязвим. Его могут убить только такие же психи. Нормальный человек не полезет к василиску и не рискнет вызывать адский огонь.       — Эм-м, я не поняла. Что, способа возвращения души во владельца не существует? Душа обречена жить в одном этом вместилище или быть уничтоженной? Этот разрыв, наверное, приносит волшебнику вред. Вдруг он захочет вернуть ее обратно, стать целым?       Роберт невесело хмыкнул.       — Такие люди вряд ли одумываются. Но вообще Герпий в сноске указывает, что такое возможно: нужно раскаяние, но оно причиняет страшную боль и может убить.       — Раскаяние? Убить? — Эмили в сомнении сдвинула брови. — А раскаяние от чего именно?       — Здесь не указано. Наверное от того, что ты сам с собой сделал.       — А может от того, что человека убил, — тихо проговорила Эмили. — На это же решиться надо.        — Ну, на самораскол тоже.       — Да, но тут ты не знаешь точно, что почувствуешь, а что такое убийство более менее представляешь и идешь на это осознанно.       — Да, наверное, ты права. Короче, я свой интерес удовлетворил. Буду искать бессмертие другим способом.       Эмили вскинула брови.       — Шутка-шутка, — быстро проговорил он, увидев ее недоуменный взгляд. — Будто ты сама в шутку об этом не думала.       — Не особо, — замялась она. — Слишком молодая, я-то будущую жизнь еще как бесконечность вижу. Вот мечтаю вырасти поскорее лет так на... — Эмили задумалась, вспоминая, сколько ей на самом деле, ведь чувствовала она себя гораздо старше, — девять.       — Ха-ха-ха! Мечтаешь о совершеннолетии? — понимающе улыбнулся Роберт.       Эмили хитро улыбнулась.       — Чтобы быть независимой! И ничем не ограниченной.       — Ну так лет пять подождать надо. Здесь совершеннолетие начинается аж в семнадцать.       — Точно же... А у меня еще вопрос.       — Давай, — с готовностью ответил Роберт, наполовину повернувшись в ее сторону.       — Там не сказано случайно, что именно происходит с волшебником при разрыве души?        — Раскалывая душу, можно потерять гораздо больше от себя, чем просто кусочек для одного крестража. Человечность, как я понял. Герпий это очень туманно объясняет, видать, его это мало беспокоило.       — Даже от одного такой эффект? — ужаснулась Эмили. — Что уж говорить, если вдруг кто-то решил создать больше крестражей.       — Я не знаю, что это может быть за чудовище, — осипшим голосом сказал Роберт, сильно побледнев. — Там такая штука... Не всякое убийство подойдет. Ну, то есть на первый раз, очевидно, любое. Поскольку оно твоей душе в новинку, оно ее и расколет, а уж потом нужно раз за разом расширять границы того, что твоя душа понимает под злом, и выходить за них. Это ужасно. Не представляю, кто вздумает заниматься таким. Одного-то вполне достаточно должно быть. Создал да и бросил в Марианскую впадину или там просто у маглов спрятал, кто там яд василиска найдет вообще?       — Это да, — согласно кивнула Эмили, призадумавшись. Она так и не могла понять еще, что же двигало Томом — ею, — когда он создавал так много крестражей. Зачем?       — Ладно, я тут все почитал. Сколько же тут темной магии, ты бы знала! — цокнул Роберт, закрывая фолиант. — И ни одна не на благо науке. Чем вот нам поможет василиск, созданный как вид этим же Герпием?       — Очевидно тем, что поможет нам уничтожить крестражи темного волшебника, а затем и его самого, — ухмыльнулась Эмили.       — Ага, небось для этого Герпий его и выращивал, не справившись однажды с адским огнем, — поддержал шутку Роберт и встал.       Эмили коротко хохотнула и поднялась следом.        — Спасибо, что поделился. Мне было очень любопытно.       — Да тебе спасибо, ты ж на эту мысль меня натолкнула. Я сначала думал, что там что-то очень страшное будет, что тебе лучше не знать, но в моем пересказе вроде не так жутко. Поверь, в книге это очень смакуется. Ну, теперь можно спокойно спать, зная, что крестражи делать — себе дороже и лучше чем полезным заняться. Я пойду Флинту отнесу, пока он в Хогсмиде еще. Я-то думал подольше ее у себя подержу. Ну, увидимся.       — Пока, — лениво махнула рукой Эмили и отправилась в свою спальню.       Для Тома были плохие новости. А она втайне даже от самой себя радовалась, что не было больше необходимости искать жертву и лишать жизни невинного человека. А с Томом в принципе можно было общаться и посредством дневника.        Так он, по крайней мере, был вроде бы не опасен.