Blood simple

She's in love with herself She likes the dark On her milk white neck The Devil's mark It's all Hallows Eve The moon is full Will she trick or treat? I bet she will… Well when I called her evil She just laughed And cast that spell on me Boo Bitch Craft Type O Negative. Black No 1 Ночи похожи на дни, дни похожи на ночи, время суток он давно не различает. Они всегда мнут белье, когда трахаются, после их телодвижений на кровати — большой влажный комок давно нестиранных простыней. И, конечно, Белла рвет постельное белье. Тяжелые фамильные перстни на ее худых пальцах дергают за ткань, оставляя зацепки. Её ногти ещё хуже: они любят вспарывать. Каждый раз она покрывает их разным лаком — черно-алым, черно-синим, черно-зеленым, черно-черным. Остро заточенные кошачьи когти, которыми можно срезать кожу с лица, тускло блестят, словно капли смолы или тошнотворные тараканьи крылышки. — Это отвратительно, — говорит Сириус, — отвратительно. Как будто сгнили. Белла надувает губы, превращаясь в разобиженную школьницу, которой когда-то была, а потом усмехается и оставляет на его коже новые красные следы. Почесывая затягивающиеся неровные ранки от глубоко исцарапавших его ногтей, Сириус морщится. Заживает плохо, всё искривленное заживает плохо. Или не заживает совсем. А ещё ему нравится отковыривать подсохшие корки. -- Когда она появилась впервые, он испугался, но не удивился. Охранные заклятья, даже наложенные Дамблдором, могли немного поддаться магии, пропитавшей дом на Гриммуальд плейс, могли где-то дать небольшую трещину шириной в волосковый разрез, оставленный бритвой. В эту трещину она, должно быть, и пролезла. Вползла скользкой змеей. Это был и её дом тоже, и он тянул к себе Блэков, как большой рот, жадно всасывающий воздух. Дом хотел принадлежать Блэкам, нежить их в своих скрипучих постелях, обдавать лихорадочным жаром огромных каминов, лить на них по ночам болезненный лунный свет сквозь прорези высоких окон, смотреть пустыми остекленевшими глазами мертвых эльфов, взывать холодными неприязненными голосами живых портретов, кормить своей вековой, сырой, пыльной, застоявшейся темнотой. Беллатрикс питалась всем этим, с детства упивалась «древнейшим и благороднейшим» черным молоком. Сириус — нет, и недовольный им дом хотел Беллу ещё сильнее. Сириус увидел её ухмыляющуюся физиономию в зеркале, куда его внезапно потянуло посмотреть, когда он шел как-то вечером, одним из бесконечных унылых вечеров, по коридору нетрезвой походкой, с ненавистью таращась в полумрак нетрезвым взглядом. Зеркало заставило его протрезветь. Вначале ему показалось, что он видит слегка сбрызнутое тусклой свечной желтизной собственное сонно-скучающее лицо. Ошибиться было несложно. Бледная кожа, словно присыпанная толченым мелом, запавшие скулы, копна черных волос, устроивших подростковый бунт на голове. Затем он заметил, что глаза отражения блестят, и понял, что это лицо — чужое. — Ты не сможешь войти, — сказал он и вытащил из кармана халата свою волшебную палочку, поднеся её так близко, что острый конец почти коснулся гладкой поверхности. Она ухмыльнулась одним уголком рта: — Поспорим, братец? — Я не пущу тебя. — Дом меня впустит, — её улыбка сделалась широкой, расплескалась по всему бледному лицу. — И ты ничего не сможешь сделать, — она издевательски пропела звонким детским голоском, — ни-че-го! — Если ты войдешь, я убью тебя, — сказал Сириус спокойно и крепче сжал слегка дрогнувшую руку. Её самодовольная улыбка исчезла. Она приподняла голову и пристально посмотрела на него из-под полуопущенных тяжелых век, и Сириус вдруг увидел, как сильно она постарела, как хорошо поработал над ней Азкабан, заостривший её черты, утянувший вниз уголки рта, разбросавший незаметные в первого взгляда морщинки по восковой коже и лиловые пятна теней под глазами. Это зрелище должно было его порадовать, ведь её наказание было заслуженным, но почему-то его сердце на мгновение сжалось. Они оба были меченными. — Если ты войдешь, я убью тебя, — повторил он, стряхивая неуместную предательскую жалость и до сведения кишок неправильное ощущение сродства. Она медленно перевела взгляд на его волшебную палочку. Затем снова посмотрела на Сириуса, согласно кивнула и, приподняв подол длинного платья, вылезла из поблекшей золоченой рамы. Они оба знают, что Сириус её не убьет. -- — Я просто хотела побывать в семейном гнезде! Между прочим, у меня на него точно такие же права, как и у тебя. И мне было интересно поглазеть на последнего, оставшегося в живых родственничка. Это что, такое преступление? Странно было слышать, как она почти оправдывается. Впрочем, издевательскую интонацию в своем голосе она даже не скрывала. Он схватил её за тонкие запястья и, как ни были теперь слабы его высушенные руки, сдавил, словно стальными браслетами. Потащил в свою спальню и швырнул к стене изо всех сил. Она тихонько вскрикнула, ударившись головой, а Сириус налетел на неё гневным штормом и, шумно дыша, заорал в лицо: — Это не преступление! Убивать — преступление! Пытать — преступление! Делать то, что делает твой хозяин, это преступление! Не строй из себя идиотку! От гнева у него помутился взгляд, и Белла расплылась хороводом черно-белых пятен, плывущих в темном воздухе комнаты, освещенной единственной тающей свечой. Он ожидал чего угодно, только не этого: Белла капризно сморщила нос. Будь на её месте кто-то другой, например, Тонкс, Сириус бы решил, что гримаска вышла забавной и милой. Белла же стала выглядеть, как копия своей сестры Нарциссы, которая когда-то на каждую игрушку смотрела так, словно её нужно сначала помыть и побрызгать духами, прежде чем вручать юной Цисси. — Фу, — протянула Беллатрикс брезгливо, — ты что, братец, зубы не чистишь? У тебя изо рта воняет. Размахнувшись, он дал ей такую пощечину, что заныла ладонь. Они подрались в детстве однажды — мира и лада между ними никогда не было, даже в те времена, когда черное молоко ещё не вытеснило из неё всю нормальную человеческую кровь, и голова не была целиком забита мерзкими мыслишками о превосходстве волшебников над магглами. Они поссорились, и она налетела на него первой, а он лишь оборонялся, стараясь все время помнить, что перед ним девчонка, и сдерживался изо всех сил, чтобы не врезать вопящей кузине, потому что девочек бить нехорошо, и гриффиндорцы, тем более, не бьют девочек, даже если они такие противные, как чокнутая сестрица. Ещё до того, как она поделила мир на людей и червяков, они друг друга не любили. Изменилось с тех пор немногое — теперь они друг друга ненавидят. Просто Сириусу нравится то, что она делает, как сделала в первый раз, когда воздух ещё звенел от пощечины, и его голова так кружилась, будто это Белла его ударила. Он не ожидал от неё такой силы, но ярость всегда делала Блэков сильными. Он не ожидал от неё такого безумства, но Блэки всегда были немного безумными. Он не ожидал, что она пошлет ко всем чертям правила, рамки, грани и нормы, но Блэкам всегда было трудно в них удерживаться. Так или иначе, она действительно смогла его поразить. Единственное, что Сириуса не удивило, так это то, что, толкнув его на постель, рванув полы его халата и склонившись между его ног, она так и не вытерла кровь с разбитого пощечиной рта. В конце концов, вопросы крови это то, что вдалбливалось им с детства. -- — Зачем ты это сделала? — задал он вопрос, едва отдышавшись. Белла пожала плечами: — А почему бы и нет? Захотелось. Считай это проявлением родственных чувств. — Ты больная, — сказал он. — А ты кончил мне в рот, — её ухмылка вновь наполнилась таким самодовольством, что Сириус передернулся. Проклятье, во что он позволил себя втравить?! Жаркую расслабленную истому он ощущал всего несколько мгновений, вернувшееся напряжение нахлынуло с новой силой, стянув внутренности в комок, и он резко вскочил на ноги, неловко запахивая халат и держа волшебную палочку наготове. Белла осталась полулежать на кровати в небрежной позе, подперев растрепавшуюся голову кулаком. — Куда-то торопишься, братец? — она скользнула по Сириусу насмешливым взглядом, под которым он почувствовал себя раздетым, уязвимым и ещё более разозленным, чем прежде. — Спешу выпроводить тебя отсюда. — Но я ещё не осмотрела дом и не встретилась с милым-милым Кричером. — Перебьешься! — рявкнул он. — Что за манеры? — скорчив физиономию, Беллатрикс осуждающе поджала распухшие губы. — Где ты их только понабрался? Впрочем, не отвечай. Я догадываюсь, что в Гриффиндоре. Твой драгоценный Поттер тебя этому научил? — Убирайся, — процедил он, трясясь от ярости. — Катись отсюда, возвращайся прислуживать своему хозяину! Её глаза, наконец, гневно блеснули, и она поднялась с постели. Сириус заметил на её костлявых запястьях синяки, оставленные его сдавливающими руками, и почувствовал сладость мстительного удовлетворения. Ему захотелось причинить ей боль ещё раз. — Подай мне сначала воды, — надменно вскинув голову, велела она ледяным тоном. — У меня во рту омерзительный вкус. Не знаешь, что бы это могло быть? — Это желчь, дорогая, — усмехнулся Сириус, — она разъедает тебя изнутри. Скоро всю источит. Почему-то именно в этот момент он почувствовал себя тем, кем не ощущал уже долгие годы. Блэком. Белла расхохоталась. -- В следующий раз он тоже приказал ей убираться, но она, к его изумлению, появилась снова. Совершенно без одежды. В зеркале её кожа казалась чуть подсвеченной, словно белеющий в темноте фосфор. Треугольник волос на лобке чернел на фоне этой белизны ещё бесстыднее. Рельеф ребер, которые наверняка безобразно выпирали после тюрьмы, сгладился, грудь налилась полнотой, хотя уже лишилась девичьей упругости, а плечи и бедра округлились, теперь на такие может захотеться положить руку и немного сдавить, не боясь напороться на кость. Но та изможденность, которую наводит вытягивающий все жизненные соки Азкабан, проступала, словно невидимая печать, серая грязная вуаль, притушающая краски. Сириусу показалось, что он видит перед собой покойницу. Ожившая черно-белая колдография послала ему что-то, означающее, по всей видимости, обольстительную улыбку. — Ты выглядишь жалко, — сказал он, чувствуя отвращение. — Ты тоже, — ответила Белла. Они трахались на полу, на изъеденном молью потертом ковре, под отрубленными мертвыми головами эльфов, верой и правдой служивших «древнейшему и благороднейшему» дому Блэков. Все произошло постыдно быстро, он кончил почти сразу же после того, как ввел в неё член, почти сразу же после того, как подумал, что черный треугольник сейчас его проглотит, сожрет целиком со всей его неудавшейся жизнью, его глаза были так плотно зажмурены, что он не видел её лица, но он и не хотел её видеть, ведь это же была — Белла, будешь смотреть на неё слишком долго, превратишься в камень, а потом попадешь в ад. В ад Сириус не верил, но не хотел. Джеймс был в другом месте. — У тебя ведь этого не было никогда, да? — спросила она. — До Азкабана ты, наверное, просто не успел, а потом… — Заткнись, — прошипел он, — не твое дело. — Да мне плевать, — бросила она с неподдельным равнодушием. — Только надеюсь, в следующий раз будет лучше. — Следующего раза не будет! Когда Белла смеется, ему, как в детстве, приходится изо всех сил стараться, чтобы её не убить. -- Он никогда не предлагает ей ни чаю, ни вина, ни огневиски, ни даже воды, но она и не стала бы с ним пить. Он всегда знает, когда она появится, перехватывает её у рамы, покрытой облупившейся позолотой, и ведет в свою спальню, где окна ослеплены плотными непроглядными бархатными портьерами, ни разу не пустив больше ни в одну другую комнату. Их личное пространство ограничено прямоугольником постели, оно меньше тюремной камеры, и он знает, что так было бы, даже если бы ему позволяли покидать дом. Они не пытаются выведать друг у друга никаких секретов. Он приглушенно стонет, кусая себе губы, она кричит открыто, громко и победно, словно одолела его в битве. Она царапает его ногтями, он дергает её за волосы. Иногда он находит целые клочья на постельном белье после того, как она уходит. Волосы неотличимы от его собственных. И тогда ему кажется, что он трахает самого себя. Почему нет? То, что приходит к нему, появляется из зеркала. -- Вначале Сириус стирает простыни после каждого её визита. Затем он перестает это делать. Ощущение взаимной ненависти столь привычно, что в нём появляется свое умиротворение и уют, это их теплый шерстяной плед и чашка свежезаваренного ароматного чая, согревающие в непогоду. Однажды Белла засыпает у него на плече. Ненадолго, всего на пару часов, за которые он не может сомкнуть глаз и не шевелится, словно уже превратился в камень. -- Белла — настоящая коллекция смертных грехов. Некоторые их них отражают те, которые знает сам Сириус. — Сделай это, — её шепот щекочет ему ухо, заставляя приподниматься волоски на шее, — я знаю, что ты хочешь… — Нет, — отрезает он, пытаясь оттолкнуть её от себя, но Белла прилипчива, как заразная болезнь, и вцепляется в него своими остро заточенными когтями, выкрашенными в этот раз невинным белым перламутром, словно у краснеющей невесты. — Отстань от меня, больная женщина, я не стану этого делать. — Гриффиндорские моральные принципы, — издевается она. — Как благородно! — Заткнись, сука! — Но самое главное, — её шепот становится жарче, — какое лицемерие… — Никакого лицемерия, но ты вряд ли сможешь понять. У тебя же здесь, — он с силой тычет пальцем в её покатый меловой лоб, — давно все прогнило, сплошная помойка. Она отстраняется, окидывает его тяжелым взглядом, недоверчиво качает головой: — Какое это печальное зрелище, дорогой братец. Нет ничего печальнее человека, постоянно лгущего себе о своей природе. Ты же Блэк, а никогда не пробовал, подумать только! Так и умрешь, никогда не попробовав, — она цокает языком с напускным сочувствием. — Жаль-жаль… А все потому, что ты слишком высокомерен, чтобы признать мою правоту. — Тебе-то это зачем? — спрашивает он устало. — Ты же всегда стоишь… по другую сторону. Её улыбка становится безумной, она надвигается с нею на Сириуса, и он чувствует, как черное молоко заливает ему рот, глаза, уши… — Не всегда, — выдыхает Белла. — Чтобы уметь причинять настоящую боль, сначала нужно узнать, что такое настоящая боль. А я училась у мастера, да-да, у лучшего из мастеров… Что-то происходит с ним и разрастается внутри. — Ты практиковалась на магглах, а он практикуется на тебе? — злая усмешка растягивает Сириусу рот. — Я так и знал, что по-настоящему он тебя не трахает! Или тебе нравится думать, что именно так он тебя и трахает? Но все-таки чего-то не хватает, верно? — Заткнись! — орет Белла. — Заткнись и не смей, ты ничего об этом не знаешь! — Поэтому ты и приползла ко мне, да? — Сириус смеется, и его лай разносится по всему дому. — Я его тебе заменяю? Компенсирую недостающие детали? Какое это печальное зрелище, дорогая сестрица. Нет ничего печальнее человека, постоянно живущего в мире своих жалких фантазий. Она вскидывает руку, но он успевает раньше. — Круцио! Её тело обрушивается на постель корчащейся марионеткой с подрезанными нитками, и извивается, как издыхающая змея. Бросаясь к ней, он ловит её взгляд и читает в нём мольбу. Должно быть, именно из-за этого безумие накрывает его целиком, он рвет на ней платье и с силой раздвигает ноги, взмокшей потной рукой вытаскивает свой член и с усилием проталкивает в неё, делая ещё больнее, сухая щель, влажная рука, худое, сотрясающееся в агонии тело, раздавленное его тяжестью… — Ты этого хотела, этого?! — он дрожит от ненависти к ней и себе, от омерзения и поднимающейся изнутри волны горечи — «поддался, поддался!» — но не может остановиться. Её торжествующую улыбку невозможно выносить, и, чтобы её не видеть, Сириус целует Беллу в губы, пока она первый и последний раз выкрикивает его имя, как проклятье. -- — Там было холодно, — говорит она однажды. — Это то, что я помню лучше всего, и то, что не смогу никогда забыть. То, как холодно там было. Как будто по-другому уже никогда не будет. Сириус молчит, чтобы не сказать слишком много. Она одевается, влезая в свое длинное узкое платье, в черную шелковую чешую на шнуровках, долго возится с завязками, ругается себе под нос, когда не может застегнуть кожаный пояс-корсет. Не просит ей помочь. Она поправляет волосы, втыкая в них заколки и шпильки, осматривается и ворошит простыни — не потеряла ли какое-нибудь украшение, выпрямляется, вскидывает голову и сощуривает глаза, словно ей на веки ещё при жизни положили две серебряные монеты для платы Харону. Ритуал завершен. — А знаешь, — неожиданно произносит она странно задумчивым тоном, — ведь так действительно и вышло. Как казалось тогда. — Да, — не сдержавшись, шепчет Сириус еле слышно. Он не смотрит на неё, он почти никогда на неё не смотрит. Но сейчас, на долю секунды, он в мире — не один. -- — Кто я для тебя? Сириус рассеянно разглядывает потолок, нуждающийся в побелке последние лет двадцать. Обновление легко можно устроить всего парой взмахов волшебной палочки, но ещё сильнее этот потолок нуждается в том, чтобы его вовсе не было вместе с остальным домом, его относительно комфортабельной тюрьмой номер два. Вопрос Беллы слышится ему приглушенно, но он всей своей кожей, на которой высыхает пот, чувствует, как настороженно она ждет его ответа — Моя дорогая, — протягивает он насмешливо и лениво, — не думал, что тебя интересуют вопросы, хотя бы отдаленно связанные с эмоциями. Или ты решила удариться в сентиментальность на старости лет? Ему нравится злить её, нравится слышать, как забавно она шипит, ненадолго становясь его личной карманной змейкой. Но Белла, похоже, не так уж и злится, только фыркает в ответ на его реплику, презрительно скривив губы: «Это лучшее, на что ты способен, братец?» Устав рассматривать потолок, Сириус немного разворачивает шею и натыкается взглядом на фрагмент её груди. После секса он всегда спешит закутаться в покрывало, чтобы поскорее спрятаться от неё. Она же подолгу остается лежать без покровов, словно дразня его своей наготой. Стремится продемонстрировать ему, что ничего не боится, не смущается и побеждает его в этой игре, в конечном итоге. От прохлады в комнате сосок на её груди заострился и выглядит возбужденным, будто Сириус только что ласкал его, сжимая в пальцах. Вероятно, это зрелище должно пробудить в нём похоть, но он всегда хочет Беллу по другим причинам. Её тело — последняя из них. — А кто я для тебя? — поддавшись любопытству, спрашивает он против воли. Белла хихикает, как девчонка, придвигается к нему поближе и доверительно шепчет: — Ты — мой маленький грязный секрет. Сириус улыбается, фальшиво и широко, как балаганный фигляр: — Взаимно. Белла кивает с неожиданно серьёзным видом: — Одна кровь. В тот раз она задерживается у зеркала и, прежде чем уйти, говорит ему легким светским тоном: — Ты же знаешь, что я действительно могу убить тебя? — Конечно, — отвечает Сириус, галантно поддерживая её за руку, — конечно, я знаю, чокнутая ты стерва. — Нам надо попробовать как-нибудь устроить дуэль. — Я не самоубийца. Обернувшись к нему, она приподнимает бровь: — Неужели? Всего миг — и она уже в зеркале, по ту сторону стекла и разрушительного безумия. Каждый из них остается при своем. Её затянутая в черное тонкая фигура в обрамлении потускневшей позолоты кажется обманчиво хрупкой и… «Красивой», — ловит себя Сириус на тревожащей мысли, которую гонит прочь, как гнал до этого остальные. — Ты осознаешь, что именно это я и пыталась выяснить? — Что выяснить? — удивляется он. — То, что ты не можешь меня убить, как сильно бы ни хотел, и как бы опасна я для тебя ни была. Ты не можешь меня убить, в то время как я — могу. В будущем это станет для меня полезной информацией. Когда Темный Лорд соберется раздавить вашу глупую мельтешащую у нас под ногами шайку… Её глаза чернеют, и Сириус видит в них яркие искры безумия. Наследственного? Семейного? Своего собственного, наверное. Может, он просто контролирует свое лучше. — Ты хочешь сказать, что приходила ко мне за информацией? — уточняет Сириус. Белла пожимает плечами: — А зачем же ещё, по-твоему? — Ты врешь, — произносит он жестко. — Можешь не признаваться, но я знаю, что тебе было одиноко. Она вздрагивает, как будто он опять влепил ей пощечину, а затем разражается громким смехом, от которого Сириус мысленно затягивает на её шее петлю: — И кто из нас решил удариться в сентиментальность? Она растворяется в темном тумане зазеркалья, словно её никогда тут и не было, остается лишь эхо её смеха, шлейф удушливо-приторных духов и лжи, одна забытая шпилька для волос и смесь облегчения с сожалением от того, что она больше никогда к нему не придет. Конец