Я - Эмметт МакКарти.

Здесь из веры куют гроши. Здесь заплеванных душ приют, Что из окон идут в тиши, Кто в последний, кто в первый путь. Здесь сжигают себя до тла, Чтоб хоть миг, но побыть огнем И влюбляются в зеркала, Чтоб исчезнуть в них ясным днем. Сергей Маврин - Здесь и Сейчас.

Я родился в 1915 году, в славном городе Чикаго, в семье жигало и прожигателя жизни – Маккоя МакКарти. Не сказать, чтобы моя мать отличалась постоянством, но этот мужичонка, мой папаша то бишь, продержался дольше остальных. Кроме меня у маменьки было пятеро проглотов, и все старше меня. Надо сказать, что я с детства не отличался хорошим нравом, а уж когда мне исполнилось четырнадцать…я вступил на прекрасный путь сексуального разврата. Моей первой партнерше, красивой развратной шлюхе, было семнадцать. И жила она совсем рядом с моим домом. Я трахнул ее в тупике между домами, задрав ей юбку. После этого мой взгляд на этот мир изменился. Хей, а почему нет? Я жил так, как я хотел жить. Забросил школу, и увлекся боксом. Мать с неодобрением относилась к моим увлечениям и тогда я ее отбрил: - Ты, мать, сама залетела в четырнадцать, - сказал я ей тогда, - так чего ты мне мозг любишь? Я делаю, что хочу, и никто мне не указ! Да, я был самовлюбленным. Но как не быть таким на улицах Чикаго тридцатых годов? Вокруг царил разброд, и все было отнюдь не так, как говорят историки. Девки залетали так же часто, как день сменялся ночью. Мы курили какую-то дрянь и считали себя звездец какими крутыми. Не сказать, что я увлекался наркотой или чем-то таким уж тяжелым, но водочкой баловался. А еще дрался, я дрался так отчаянно, словно боролся за свою жизнь. Хотя, возможно так и было. Но боролся я за нечто большее, чем просто жизнь. Я сражался за место под солнцем. Скоро меня начали звать Бизоном, и опасаться встречи со мной. Каждый день я выходил на улицы и тряс трусливых ублюдков, которые поколачивали своих жен, я выбивал из них дурость и баблосы на кокс. И считал это нормой, тем, что дает мне право считать себя невиновным. Месть – ведь хорошее оправдание? Я ведь и был невиновен в какой-то степени. Я был не щенком, а уже оформившимся, злым на весь мир волком. В то время я так же работал в баре вышибалой (рост, вес и физическая сила позволяли). И это доставляло мне наслаждение – я был чистильщиком, в своем роде, конечно. И чувствовал власть над людьми: я мог сегодня пустить этого мужика с наколкой, а завтра выгнать взашей. Я мог и мне это нравилось. Но все изменил тот вечер, когда мой братан Филмор позвал меня на вечер к себе. У этого чувака были баблосы, влияние и красивые телочки для перепиха. Почему бы и нет? Я зашел к нему в квартиру, как к себе домой. Да это и был мой дом, последние пару лет во всяком случае. Но вместо привычной музыки я услышал рыдания и удары, а когда я вошел в комнату, то представшая перед моими глазами картина поразила меня. И ужаснула. Нэн, девка моего братана, лежала в странной позе, а сам Фил сидел в кресле и пил пиво. Я сглотнул: - Чувак, по-моему, ты грохнул, Нэн. - О да, бро, я свернул шею этой продажной шлюхе…и знаешь что? Я счастлив! – Он повернул ко мне совершенно сумасшедшее лицо, и я отпрянул. Я не был ангелом, честно скажу. Я трахал девок, курил травку и пил, как бык, но я никогда не убивал. Но доказать это ворвавшейся полиции я не смог. Меня привлекли как соучастника, и в теле Нэн якобы нашли мою сперму. Как? Я же даже не трахал ее! Мне впаяли семнадцать лет. Семнадцать! Столько сколько мне было на тот момент. Их не остановило, что я несовершеннолетний. Я был отбросом общества, и меня следовало наказать. Филмора приговорили к смертной казни, и привели приговор в исполнение через пару дней после того, как посадили в клетку меня. Вы знаете, что такое тюрьма? Меня не сделали петухом лишь потому, что я умело отбрил тех, кто польстился на мою задницу. Но день деньской я лежал на койке и думал, почему же я попал в тюрьму? Я – такой крутой, молодой, сексуальный и влиятельный? Оказалось, что я чмо последнее, и никому нихера не был нужен. Меня использовали, а потом сдрочили и выкинули. Чтобы я сгнил за убийство, которого не совершал. Вот такая у нас была система – если ты «отброс», то тебя нужно изолировать. Я жрал их пищу, мочился в их сортир и продавливал их койки. И каждый день я читал, чтобы найти ответ в книгах. Понять, где я просчитался, что меня сделали козлом отпущения. Чувак, что сидел рядом со мной, спал в одной камере, он говорил мне, что: - Ты, братан, нихера не поймешь. Коль ты дерьмо, так и сдохнешь дерьмом. Не всплывешь, как говорят мудаки, а будешь придавлен. Я сижу двадцать лет, и так и не понял, почему я сел. Я убил чувака, который изнасиловал мою дочь. А он был какой-то важной шишкой. И я здесь. А эта мразь жил счастливо, жрал лучшую еду и трахал красивых телок. А потом трахнул мою дочь, и сел я, а он слег в могилу и был похоронен с почастями. Это жизнь такая, чувак. Я не верил в то, что мы не можем изменить судьбу. Да и как я мог в это поверить, мать вас дери? Мне было семнадцать, когда я сел. Я только начал жить, и вот был незаслуженно опущен на самое дно. Отказаться от шанса жить? А не пойти ли вам нахер, дорогие господа? И я решил бежать. Бежать так далеко, чтобы никто не знал, что я был в тюрьме. Подкупить, пригрозить, придумать как – все это было для меня не сложно. Я действительно хотел жить. И вот, я бегу. За мной – чуваки с собаками, выстрелы и смерть. Я знал, что если я остановлюсь, если оступлюсь, то живым меня уже никто никогда не увидит. Я задыхался и чувствовал вонь от земли, пропахшей смертью, мочой и усталостью. И знал, что я не хочу подохнуть на этой самой земле. Мне удалось скрыться. Люди, которые приютили меня, были очень добры. Они не требовали от меня ничего, а я и не мог им ничего дать. Кем я был? Заключенным, верзилой с шестью классами образования, дерьмо у их ног. Но тем не мене первое время я продержался у них. Мне было девятнадцать. По сути, соверши я убийство сейчас, меня бы уже давно поджарили на электрическом стуле. Но я был осторожен. Я даже имя свое никому не говорил, все знали меня, как старика Метта. Сокращение, которое я ненавидел в детстве, сыграло мне на руку. Я устроился работать грузчиком. И тогда моя сила вновь сыграла мне на руку: я учился жить, как любой другой человек. И я даже влюбился, в дочку людей, что меня укрывали. Я старался держаться, не смотрел на нее, но однажды она пришла ко мне в комнату и стянула сорочку через голову, взлохматив длинные темные волосы. А потом опустилась на меня – жаркая, юная, гибкая и тугая плоть. И я не сдержался, я зарычал и подмял ее под себя. Она молила о ласке, а я жадно целовал охочие до поцелуев губы, мял нежную маленькую еще грудь и врывался в ее податливое тело. Девка залетела, а мне пришлось вновь бежать, потому что ей было шестнадцать. Чертова малолетка сама вскарабкалась на меня, но именно мне срок светил не малый, если бы меня поймали, конечно. Я скитался по городам, непринятый нигде, пил, но стал относиться к сексу осторожнее. Если бы меня поймали еще раз на подобном, то живым я бы не ушел. Чей-нибудь папаша отстрелил бы мне яйца. Я бы не понравился сам себе без яиц. Еще один город и там я устроился лесником. У меня не спросили ни документов, ни о том, откуда я. Им нужен был человек, что жил бы в убогом домишке, и следил за гребным лесом. А мне было похрен, где существовать дальше. Теперь я думал: а может я зря сбежал? Может быть, именно тюрьма сделала бы из меня человека? Да, я вышел бы тридцати четырех летним стариком, но тогда бы я был под лапой у закона. Но нет, нет, какая бы это была жизнь? Иногда я вспоминал мать и братьев, которых я бросил давным давно. Я думал о том, родила ли малышка моего ребенка или нет. И если да, то кто это – мальчик или девочка? И думалось мне, что я хотел бы быть отцом этому ребенку. В тот день, последний мой день, я отправился в лес на очередной обход. Я был немного пьян и шатался. И не заметил огромного гризли, который кинулся на меня. Ружье выстрелило в воздух. Вокруг было тихо и только этот «бум» раздался громовым раскатом. Я упал и увидел синее-синее небо, облака, плывущие в миллионах метров от меня…а потом была боль, я чувствовал как рвется моя кожа и кровь, горячая и липкая, течет из меня. И я думал, что это не самая страшная смерть. Страшнее было бы сгнить в тюрьме, обвиненному в том, что ты не совершал. Страшнее не жить совсем, чем умереть вот так. Лик ангела не стал для меня неожиданностью – только ее холодные руки отрезвили меня. Я почти потерял сознание, но видел, как она подносит их ко рту и жадно нюхает, не решаясь лизнуть. А потом я прошептал: - Забери меня… И увидел самые красивые, самые совершенные глаза на свете. Золото с вкраплениями рубиновых точек. Не прав тот, кто говорит, что не бывает любви на пороге смерти. Я влюбился моментально, и не чувствовал боли. Я видел небо, ее глаза и самую красивую в мире улыбку. Я видел свою богиню, ту, которую я любил бы всю вечность, будь она у меня впереди. А потом стало темно. И я – Эмметт МакКарти - умер.