Истерический вой

      В холодном гроте так одиноко... И так тихо, что голова попросту раскалывается на части от столь гробовой тишины. Здесь темно, и так... Одиноко?.. Кох, Похититель Лиц, не может понять, что такое одиночество. В нём мало чувств и мало ответов. Он и сам не любит оставаться без отгадок, и это так его мучает... Бывает, пробежит какая-нибудь макака, да и то, — не человек, а всего лишь жалкий дух, чьё лицо Кох непременно пожрёт. И Пожиратель Лиц задумается: «Неужели вся его вечность будет настолько примитивна, насколько и эта глупая обезьяна?». Лихорадочно перебирая острыми скрипящими жвалами, Пожиратель Лиц всматривается голодными очами в застывшую в узком углу темноту. Каково это, быть одиноким и покинутым? Дух не знает. Ведь когда-то, он не был так одинок. Но эмоции, что так долго были в нём скрыты, не давали ему покоя. Они ползли по его тёмно-серым жилам и пульсирующим венам как мерзкие тараканы, ни на мгновение не останавливаясь. Они жужжали, шептались между собой, кололи его изнутри, словно специально доводя духа до сумасшествия.        — Видишь, до чего ты меня довела, мерзкая сучка?! — выл измученный зверь, безумно выпучив бордовые глаза в пустоту. Могло даже показаться, что в глухой и беспроглядной мгле они блестели как чистые бриллианты, медленно переливаясь и яростно горя.       Ему становилось тоскливо, когда он рассматривал свои шрамы, оставшиеся на его покарябанной броне ещё в детстве, от Матери Лиц. Она сердилась на него, оставляя в наказании жгучие порезы, затихающие только к третьему дню. Тогда сын старался выполнять свои поручения с особой готовностью, и он клялся в своей искренней любви к грозной женщине. Он всегда знал, что она не любила, когда он учился красть глупые физиономия людей и зверей. Душу приходилось усмирять, чтобы она была довольна. И даже после стольких лет разлуки, Коху казалось, что Мать Лиц им брезгует. Он мог часами замирать на одном месте, лишь изредка скребя когтями стены. Он думал, что если он не будет обращать внимание на её пронзительный взгляд, прожигающий ему спину, то он сможет забыть о ней. Смутные сомнения его терзали. Стоило духу обернуться, как никого позади него не оказывалось. Кох не знал, почему она его ненавидит.        — Скажи мне, за что? — отчаянно вопрошал он, круша твёрдые искореженные породы, разбивая тем самым свои почерневшие клешни до крови. Тёплая свежая жидкость стекала по его окоченевшим от резкого и сильного ветра конечностям, согревая их и отвлекая от мучащих воспоминаний. Но он не мог сдерживаться. Он кричал до тех пор, пока внутренняя боль не утихала, и пока он не вспоминал, что прошлое давно осталось позади. Его вой разносился по всему миру мёртвых, и каждый дух, что слышал его, содрогался одновременно с Похитителем Лиц, чувствуя грусть, по отношению к своему собрату. Пусть он и был так ужасен, так отвратителен, как говорили многие смертные и бессмертные... Многие ощущали эту боль вместе с ним, потому что сами с ней встречались. Потерять мать, потерять свет в своей унылой жизни... Так ли это больно?       Кох не мог понять, что с ним происходило. Неужели он любил свою мать настолько, что даже сейчас, вновь и вновь думая о ней, он впадает в смятение? Он мог поклясться, что временами ему казалось, будто её до боли знакомый, высокий и изящный силуэт мелькал где-то на выходе из пещеры. Он сдирал тогда лицо с несчастной жертвы, не особо обращая внимания на такие вещи. И всё же горло больно сжималось, все слюни застывали, а кончик хвоста начинал непрерывно дёргаться, при одной только мысли, что это могла быть она. Его мучили отвратные вязкие сны, где он видел свою мать, ласкающую его и шепчущею ему на скорчившееся ухо сладкие слова. Она давала ему жадно пить материнское молоко из её вечно молодой груди, до тех пор, пока её острые, пахнущие благоухающими цветами, соски не трескались и не высыхали. Кох понимал, что он вёл себя по-зверски, и в какой-то степени даже по-детски, лишая дорогую, но давно потерянную женщину тёплого молока. Он не мог сдерживаться, и мать поощряла его порывы, нежно улыбаясь уголками губ. В глубине его души теплилась надежда, что когда-нибудь он найдёт свою драгоценную родительницу, с которой его разлучило время.       Он любил её, любил! Страстно, безответно, верно и самоотверженно. Он целовал её, изливая всё свою любовь, все свои горячие чувства и нескончаемые эмоции. Он лежал у её ног, повинуясь каждому слову, каждому жесту и каждому взгляду. Он знал, что то, что он к ней испытывал, было чем-то большим, чем просто связью.       Никто не знает, что где-то там, очень далеко, и очень близко, в мрачном мире духов, в глубоком и сухом гроте, навсегда застыл истерический вой поверженного чудовища... Он медленно умирал, пока в нём разрастался горящий огнём корень любви, по давно ушедшей прошлой жизни...