Люби

Здесь, в груди, груз вины, и она не дает дышать. Нож из складок плаща достается так неспеша, словно сон это цепи, а Принц обречен на смерть. Он отводит глаза, он старается не смотреть. Я — в попытках молиться, недвижима и нема. Только бог где-то выше и мне не спешит внимать. Говорит, я пришла, я так долго шла по ножам. Ее голос — крик чаек, плеск волн, песнь болотных жаб, ворон черное карканье, звон россыпи монет, звук замаха кинжала, но собственного там нет: отдала все за шанс Принцу отданной быть и жить, отдала все за призрак мечты своей, что во лжи расцвела чужой робости: не в силах Принц отказать. Как колючки, впиваются в Принца жену глаза, прежде полные тайны, что тянет к себе, манит, но теперь в них лишь холод и тяжесть могильных плит. И зовет его долг, и чувство вины зовет, и бросает его котенком в волну за борт. И вдова, и жена, и невеста — все в общий миг, но такую историю, увы, не узнать из книг, где и сказка, и пляска, и мед по усам течет. С той поры день за днем выхожу я который год к морю встретить рассвет, что багрит берег, будто кровь. И боюсь и надеюсь, что встречусь с Русалкой вновь. Ведь с тех пор, как мой Принц за ней прыгнул тогда в волну, я тону вместе с ним, я с тех пор день за днем тону. И уж лучше б кинжал свою месть в той свершил ночи. Только море молчит. С тех пор море всегда молчит.