Право выбора

Будь у Хаджиме право выбора, он многое в своей жизни переиграл бы иначе. Он бы нашел волейбольный кружок еще в начальной школе, не растрачивая время в пустую на рисование, пение, скрипку, и прочее, совсем не пришедшееся ему по душе барахло. Он прилагал бы куда больше усилий в математике, узрей он свои будущие оценки. Он бы никогда не заводил ту подружку в средней школе, знай он наперед, сколько крови она ему попортит. Никогда не купил бы кошку, от страшной аллергии на которую, он чуть не помер. Ни за что на свете не пил бы столько на вечеринке поступления в старшую школу. Он никогда бы не заговорил с новеньким, показавшимся ему, видите ли, «интересным». Авось пронесло бы. Но в реальности — не пронесло. Теперь довольная морда Оикавы Тоору — первое, что он лицезреет с утра (не в живую, хвала небесам!) - снимая блок с мобильника, чтобы проверить почту. И второе кстати тоже. Кто-либо в здравом уме может себе представить, что Тоору способен прислать сообщение, не прикрепляя к нему фотографию с изображением собственной персоны? И если третьим пришествием великого Оикавы с утра пораньше не будет голос, орущий в трубку - то это уже можно считать удачей. Но так или иначе, третьим станет появление Великого вживую, прямо у дверей его дома. Если бы Иваизуми мог выбирать — он смотрел бы на небо, без единого облачка. Окинул восхищенным взглядом новые кроссовки товарища. Похлопал бы по плечу, в знак приветствия, упираясь расфокусированным взглядом чуть повыше виска. Если бы Иваизуми мог выбирать — он не смотрел бы вообще. Однако Хаджиме смотрит. Смотрит вовсе не туда, куда следовало бы. Скользит глазами по молочной коже, открывающейся в отвороте бирюзовой рубашки. Это любимый цвет Тоору, Хаджиме знает это не по наслышке. Бирюзовая фенечка на руке Ойкавы — лишнее тому подтверждение. Взгляд Иваизуми сосредотачивается на тонком запястье,мешкается, и начинает проклинать себя за то, что не родился как минимум слепым, но начинает на пару секунд позже чем рассчитывал. Голос Оикавы — недостаточно томный, чтобы быть обволакивающим. Недостаточно звонкий, для того чтобы появилась возможность сравнить его с ручьем или звоном колокольчиков, или чего там еще люди говорят. Но одно Хаджиме известно доподлинно — голос Оикавы умеет заполнять собой всё вокруг. Это вообще дар Тоору — заполнять собой всё пространство. Его просто слишком много: много в жизни Иваизуми, много в волейбольном клубе, много в школе, много во всей вселенной впринципе. Иваизуми благополучно пропускает мимо ушей очередную утреннюю тираду Оикавы, и по причине отсутствия на нее ответа, предпочитает прикинутся глухим. Тоору это видимо устраивает. Он лишь хмыкает и с самодовольным видом идет вперед, в сторону школы. Будь на месте Хаджиме кто-то другой, он бы уже разорался. Абсолютно точно устроил бы сцену: для одного актера, но зато зрительских мест — неограниченное количество. Смотри — не хочу. Оикава вообще многое спускает ему с рук. Если же вы спросите самого Иваизуми, что он думает об этом, он определенно ответит — лучше бы Тоору относился к нему как и ко всем остальным. Сам он довольно часто фантазировал о том, что его жизнь никогда и не принимала столь безумный поворот. Когда он оставался наедине с собой, или же во времена, когда давление окружающего мира становилось особенно невыносимым, он мысленно выбирал жизнь без Оикавы Тоору. Мир, в котором никогда не было их первого поцелуя, темным летним вечером, за старым зданием спортивного ангара. Будь Иваизуми чуть умнее (или же чуть сильнее?), того поцелуя никогда и не случалось бы. Но в тот вечер цикады стрекотали слишком громко, так, что мысли ни разу не укладывались в голове. Рукава футболки Ойкавы задрались слишком высоко, а запах подсолнухов в воздухе стоял слишком крепкий. Когда Ойкава близко — абсолютно всё становится «слишком». Иваизуми мысленно выбирал вселенную, в которой до их первого секса так никогда и не дошло. Родители вернулись домой пораньше, у Хаджиме не встал на эту наглую морду, крыша дома обвалилась прямо на дурную голову Ойкавы — да что угодно. Ойкава никогда не стонал под ним как проклятый, никогда не цеплялся за его плечи своими блядскими тонкими пальцами, и уж точно никогда не просил - «ещё». Они никогда не запирались в кабинке школьного туалета, чтобы отдрочить друг другу по-быстрому, когда приспичит так, что нет сил терпеть. Это безрассудно, это глупо, это рисково, это развратно, в конце-то концов. Это так в стиле Оикавы. Они никогда не сбегали с уроков, чтобы закрыться в его комнате, наспех стягивая штаны. Они никогда не читали мангу, попивая клубничное молоко, и накрывшись одним тонким одеялом, соприкасаясь обнаженными телами. В этом мире, он, Иваизуми, никогда не дарил парню на день рожденья цветов. В этом мире он не знает, что Оикава, по какой то причине, больше всего на свете любит то, как пахнут подсолнухи. Всё это правильно. В таком мире живут нормальные люди. Но когда Тоору нет — это мир в котором абсолютно всего «недостаточно». Так что же хуже? Нехватка или передоз? Как хорошо, что у Иваизуми нет выбора. Есть лишь вечно смятое постельное белье, две пары зубных щёток в ванной, затерянные у Тоору дома томики любимой манги Хаджме, которые по-ходу так и останутся там навсегда. Есть лишь голые факты, и Оикава уверенно идущий на пару шагов впереди. Иваизуми еще пару секунд тупо смотрит на бирюзовую спину рубашки, и всё как-то само собой встает на свои места. Он ускоряется, и вот уже идёт с ним бок о бок.