Встреча

Последнее, что четко помнит Дитрих, — несущиеся наперегонки смертельное заклинание и пуля. Кто быстрее, проверить не удается: сумасшедший колокольчик звенит в голове громко, надрывно и, главное, непонятно откуда. Дитрих бы выяснил с удовольствием, но подыхать откровенно не хочется, и он сосредотачивается на щитах. Колокольчик звенит еще громче, словно возмущенный игнором, и в итоге Дитрих теряет сознание. Когда он открывает глаза, на него смотрят две располневшие кумушки в цветастых платьях. Щебечут птицы, ярко светит солнце, а на небе ни облачка. Теплый ветерок услужливо подбрасывает ассоциацию с раем, но Дитрих думает, что это какой-то хреновый рай. По крайней мере, в его раю не должно быть толстых женщин и визгливых детей, бегающих тут же неподалеку. Он лежит на обочине пыльной дороги, на другой стороне то ли парк, то ли лес. Ни черных облаков, ни руин жилых домов, ни свиста заклинаний вперемешку с пулями и воплями. Запаха смерти нет. Кровь — только его, и озабоченно щебечущие над ним кумушки брезгливо морщатся. Дитрих посылает их по известному адресу. — Не матерись при детях, — тут же вспыхивает одна толстуха, но Дитрих только повторяет сквозь зубы: — Иди на хуй. Толстухи, огрызаясь и ворча что-то о невоспитанных оборванцах, удаляются, забирая детей. Наступает благословенная тишина, только как-то насмешливо шуршит листа. Дитрих одергивает грязную окровавленную куртку и идет вперед. Он не может понять, куда попал. Если это все-таки рай, то какой-то хреновый, если ад… Откровенно говоря, ад он тоже представлял по-другому. Не настолько пасторальный. Ну надо же, Дитрих кривится, он еще помнит такие слова. Жаль, что Анне-Розе, преподававшая им художественные искусства, умерла одной из первых, когда враги осадили Академию. Дитрих помнит ее изломанное тело: следы изнасилования не спрятать, да убийцы и не пытались. Они всегда выставляют свои деяния напоказ, и Дитриха это бесит до боли в горле, до зудящих кулаков. Магия бушует, пистолеты и автоматы свистят и поют — они всегда радуются смертям, они предназначены для этого, а Дитрих тогда, в самом начале, еще пытается понять, какого же хера на них свалилось такое счастье. Из-за Карла? Выбранного, мать его, Высшим советом, чтобы убить главного злодея. Они же не в сказке, право слово. Дитрих знает, что Карл тут не причем, что Карл — случайная жертва и тот еще придурок, хоть лучший друг и убивает он не хуже врагов. Впрочем, кто не убивает, тот сам подыхает, как раздавленный червь. Дитрих косится на свои руки: они тоже в крови. Спустя километр появляется опрятный двухэтажный дом. Дитрих кривится: от открывшегося поселка в целом и от дома в частности так и несет благополучием и миром. Тянет блевать от такого спокойствия — как можно жить вот так, ничего не боясь? Дитрих уже не помнит этого, война за год вытягивает все хорошие воспоминания, и вчерашние дети идут убивать. Дом прячется за кованым забором, но ограды словно и нет — заходи кто хочешь, только призрачно мерцает дымка заклинания. У калитки Дитрих замечает кого-то. Девушка или парень? Калитка открывает, этот кто-то выходит на тропу и в нерешительности замирает. Дитрих рассматривает человека — все-таки парень, хотя за девчонку сойдет на раз. Тонкий, хрупкий, не хватает широты плеч и хоть чего-нибудь мужского, благо волосы короткие, хоть и светлые до невозможности. — Я парень, — огрызается неожиданно баритоном тот, похоже, привычно истолковывая замешательство. — Зайдешь? Дитрих опешивает и истерично смеется. — Ты кто вообще? Приглашаешь так просто незнакомца… — Тебе нужна помощь, — уже спокойно парирует парень и отходит в сторону. — Заходи. Дитрих втягивает воздух, но нет ни намека на ловушку. Мир, спокойствие, радушный прием. Парень правда хочет помочь, Дитрих, подходя ближе, видит неприкрытое участие в голубых глазах. Происходящее смахивает на галлюциногенный бред. Может, враги подожгли траву, и все в Академии ей надышались? Умиротворение царит в доме — светлом, открытом, гостеприимном. Парень — его зовут Ангелус — проводит на кухню, и Дитрих в нерешительности замирает, уставившись на настенный календарь. — Две тысячи тридцатый? — недоверчиво хрипит он. — Что за хрень? Ангелус спокойно поворачивается, в глазах светится растерянность. — Две тысячи тридцатый, — подтверждает он, не глядя наливая воду. — Разве не две тысячи восьмой? — щурится Дитрих, все еще не веря своим глазам. — Нет, — Ангелус протягивает стакан. — Пей. Как твое имя? — Дитрих, — бурчит он и залпом выпивает воду. Холодная и чистая, в ней нет запаха крови и привычного вкуса железа и человеческой плоти. Настоящая вода, которой так не хватает в полуразрушенной Академии. Здесь нет войны, Дитриху хочется выть волком от осознания этого. В будущем? Это гребаное будущее? Бред. Он не верит — еще несколько часов назад он был на поле боя и защищался, потому что за спиной оставались подвалы со спрятавшимися детьми, а сейчас он в будущем? — Это бред, — убежденно говорит он Ангелусу. — Ты… — Энджи, — отвечает тот. — Можно просто Энджи.

***

Энджи смотрит на этого странного парня с легкой щетиной на подбородке и смутно верит его словам. Дитриху шестнадцать, и он из прошлого. Такое может быть? Ангелус не знает. Он не верит, что неожиданный гость младше его на целый год, не может просто поверить: Дитрих выглядит много старше, и взгляд у него тяжелый, а от вещей отчетливо пахнет кровью. Слишком отчетливо, Энджи мутит, но он честно старается этого не показывать. Лучше бы Дитрих смотрел как сначала — не понимая, кто перед ним. Энджи ненавидит сомневающийся взгляд, хотя он знает, что не виноват: уродился в маму, маленькую, тонкую девочку, которой даже сейчас не дашь тридцать семь. Что есть, то есть, но иногда Энджи думает, что сыновья все-таки должны походить на отцов, а у них в семье все неправильно. Его младшая сестра похожа на папу, а он — на мать. «Плевать, — думает Энджи, — теперь плевать». Он украдкой ежится от тяжелого взгляда Дитриха и неожиданно для себя велит ему идти в душ и хорошо отмыться. Дитрих изумлен и насмешничает. Он прав в своих язвительных подколках: Энджи не следовало пускать незнакомца, но что-то подсказывается, что все правильно, так надо. К тому же дом защищен, и если Дитрих вознамерится причинить ему вред, телепортационные чары тут же выкинут его куда подальше. Энджи сообщает Дитриху об этом, и тот недоверчиво наклоняет голову, обрывая себя на полуслове. Потом хмыкает и намекает, что неплохо бы показать ванную. Пока шумит вода, Энджи пытается осознать, почему позвал Дитриха в дом. Да, захотел помочь, безусловно. Но все же… Лицо кажется знакомым. Почему? Энджи потирает подбородок. Тяжелый подбородок и низкий лоб. Впалые скулы не красят Дитриха, но просто видно, что он недоедает. Энджи усмехается: проклятая отцовская наука подмечать все. Сыну детектива следует идти по отцовским стопам? Энджи не знает, он еще не уверен. Дитрих… Странный взгляд. Энджи ни у кого не видел такого, слишком тяжелый, слишком много смертей отражается в глазах. И выгоревшие брови. В прошлом война? Энджи знает — да, была, когда ополоумевшие от силы маги решили, что они все же лучше обычных людей. Резонно, считает Энджи, но убивать не-магов — это все равно что топить новорожденных щенков. А собак Энджи любит. Друг отца, его дядя, подарил недавно щенка. Дядя. Энджи мотает головой — мысль кажется безумием. Вода все еще шумит, и он на цыпочках пробирается в гостиную, где стоят фотографии. Да, вот, отец и его лучший друг, младше на два года. Лицо похоже, но Энджи все равно не верит. Магия не настолько сильна, чтобы перебрасывать кого-то во времени. — Это кто? Голос раздается над самым ухом, и Энджи резко оборачивается. Дитрих стоит рядом, в одном полотенце, распаренный и раскрасневшийся. Щетины больше нет, он выглядит на свой возраст, но взгляд по-прежнему не позволяет поверить до конца. Энджи невольно сглатывает, разглядывая шрамы на плечах и груди. По предплечью струится татуировка — летящий дракон. — Красивый? — хмыкает Дитрих и ерошит темные волосы, торчащие в разные стороны. Капли воды падают на пол. Энджи ставит фото на место. — Мой отец и его лучший друг, — отвечает он и касается Дитриха. — Пойдем, я дам тебе одежду. Дитрих шире в плечах, так что приходится ему довольствоваться старой отцовской кофтой и домашними джинсами Энджи. — Где твои родители? — интересуется Дитрих. Он заметно успокаивается после душа, но все еще напряжен, из взгляда не уходит настороженность. Энджи не может винить его за это, но взгляд вносит разлад в домашнее спокойствие. — Как твоя фамилия? — Какая тебе разница? — холодно интересуется Дитрих, отпивая чай. — Хочу проверить одну догадку, — честно признается Энджи. — Если ты и правда из прошлого. — Это война Истины? — Чего? — обожженные брови поднимаются вверх, выдавая изумление. — Что за бред? — Это название войны между магами, — терпеливо поясняет Энджи. — Которая случилась двадцать два года назад. Мои родители участвовали в ней. И ты, получается, тоже. У моего отца был… есть друг, Дитрих. — Кто твой отец? — Карл, — отвечает Энджи и про себя ругается: Дитрих обвел его вокруг пальца. Дитрих наклоняет голову. — Карл Детре? — Да. — Бред, — повторяет он. — Я знаю Карла Детре. — Он мой отец, — повторяет Энджи и в изумлении открывает рот. — Значит, и правда… Дитрих молчит, он понятия не имеет, что ответить на это. Очень весело — он сидит рядом с сыном Карла в будущем на двадцать два года вперед. Это бред. Сплошной бред, сущий бред, какая-то херня, которая невесть с чего приключилась с ним. Путешествия во времени невозможны, слишком много магии тратится при переносе. Но как тогда? — Где твои родители? — еще раз спрашивает Дитрих, резче, чем хочется, но исправляться он не собирается. — Они уехали с Леле, моей сестрой, по делам на несколько дней, — отвечает Энджи. Он ошеломлен открывшейся правдой, он жадно вглядывается в знакомо-незнакомое лицо. Дядя Дитрих всегда рядом. Дядя Дитрих всегда балует его, с самого детства, он приносит лучшие игрушки, лучшие вещи, помогает, чем может, и уделяет Энджи даже больше времени и внимания, чем отец. Он как крестный, как второй папа. Но дядя совершенно не похож на сидящего за столом человека. Нет, родители тоже были на войне, Энджи помнит об этом, они поседели раньше времени, как дядя Дитрих, но они не похожи на этого Дитриха, на этого почти зверя, настороженно глядящего в никуда. Энджи не знает, что делать. Звонить родителям? Энджи не хочет. Энджи желает разобраться во всем сам. — Оставайся, — предлагает он Дитрих медленно кивает.

***

Последующие дни они ходят вокруг друг друга, жадно вглядываются, словно стараясь запомнить, отпечатать где-то в душе взгляды, слова, случайные касания. Энджи пытается сопоставлять дядю и этого Дитриха, но по-прежнему не получается — слишком разные люди, слишком разные взгляды. Дитрих смотрит на Энджи и просто в какой-то момент не может оторвать глаз. Энджи хрупкий, Энджи светлый. Дитриху плевать на время. Дитриху плевать на все. Энджи льнет сам, ластится в любопытстве, как котенок. Пытается коснуться, сравнивая. Дитрих не знает, в чью пользу сравнение. Энджи оправдывает свое имя, похожий на ангела. Ангелус. Вот же Карл, нашел, как назвать сына. Впрочем, Дитрих больше досадует на нужду держать себя в руках. Потому что и сам спустя пять дней рядом не понимает, почему его так тянет к этому светлому ребенку. Ребенку? Ребенок старше его на целый год, хоть и не скажешь. И Дитрих скрипит зубами, когда Энджи доверчиво трогает волосы и обводит выгоревшие в давнем пожаре брови. И запрещает себе касаться в ответ. Впрочем, Энджи как будто понимает. Если честно, он сам боится, но видит, чего ждет Дитрих. Он никогда и ни с кем прежде не был так близко — при этом совершенно не зная друг друга, но тянется, каждый раз, желая, почти до истерики, прогнать затравленное выражение ненависти в глазах. В Дитрихе нет страха, Энджи чувствует это, и уже на третий день прекращает сравнивать. Он не знает, сколько у них времени, родители должны приехать через четыре дня. Семь дней — это мало или много для рождения чего-то? Энджи неведомо, просто он видит и тянется-тянется-тянется на свой страх и риск. А Дитрих держится. Дитрих сильный. На седьмой день с утра начинает звенеть колокольчик. Противный, настырный, до отвращения знакомый. Дитрих отталкивает завтрак и пристально смотрит на замершего Энджи. — Я ухожу, — говорит он и пожимает плечами. Странно, но он рад — вернуться туда, где все пропахло кровью и разлагающимися телами, а смерть идет попятам. — Только не умирай, — просит Энджи и сам кривится от пошлости фразы. — Ты понял. Он встает из-за стола, подходит ближе. — Здорово, что мы познакомились. Дитрих тоже встает и молча уходит в отведенную ему комнату, чтобы переодеться в привычную одежду. Его вещи постираны, приведены в надлежащий вид, и даже дырки на джинсах зашиты. Марать почему-то не хочется, но Дитрих отбрасывает неуместные мысли. Он не жалеет, что не пытался за это время ничего разузнать о новом мире, хватает того, что они победят в этой гребаной войне, и дети будут жить в таком мире. Энджи будет здесь жить. Ангелус стоит почти у порога в холле и смотрит прямо и открыто, чуть задирая подбородок. Он снова похож на ангела, светлые волосы собраны в хвост, отдельные пряди выбиваются и словно живут своей жизнью, нарушая гармоничную вроде бы прическу. Дитрих подходит ближе. Энджи не отводит глаз, только поджимает губы, но во взгляде плещется нежелание расставаться. Оно похоже на море — бездонное, глубоко, ласковое. Дитрих подается вперед, к этому морю, к плотно сжатым губам и целует — напористо, сильно, словно мечтал именно об этом всю свою еще недолгую жизнь. Энджи ахает ему в рот и раскрывается, притискивается ближе, обнимая и неловко, почти неумело отвечая на поцелуй. Дитрих отстраняется сразу, только получив ответ. Колокольчик звенит все громче, предупреждает — скоро-скоро все вернется на круги своя. Энджи кусает губы и вдруг улыбается. В улыбке — нежность и сила, странное сочетание, Дитрих никогда не видел такого. Тянет снова целоваться, затащить Энджи в спальню и раздеть догола, обнажая чуть загорелое тело, коснуться нежной кожи и взять его, сделать своим. Навсегда, только так. Недели не мало для такого, оказывается. Но колокольчик противно хихикает — времени нет. — Прощай, — говорит Дитрих перед исчезновением. Энджи отвечает уже в пустоту: «До встречи» и возвращается на кухню. Его ждет уборка, потом — звонок от родителей, они возвращаются совсем скоро, и странное волнительное предупреждение — приедет дядя Дитрих. Энджи бездумно касается губ — Дитрих, взрослый, сегодняшний Дитрих будет смотреть, наверное, по-другому. Или еще нет? Энджи не знает, как поступить, но уверен, что сегодня состоится важный разговор.