Bonjour

      Знал ли Эдди о том, что в стенах «Маунт-Мэссив» появился еще один психически нестабильный человек? Разумеется, знал. Во всяком случае, то и дело бегающие по полю психи, пытающиеся убежать от вооруженного топором человека, каждый раз напоминали ему о том, что он тут не один такой весь из себя сумасшедший. О том, что помешанного на всяких там вундервафлях чудика звали Вейлоном, Эдди тоже знал – потому что рожу этой скотины в свое время запомнил очень хорошо. Тогда правда его дыня выражала что-то вроде: «нихера себе как неожиданно, я почти обосрался». Но суть от этого почти не менялась, потому что теперь эмоции на лице Вейлона были примерно следующими: «глядите какой я неожиданный, сейчас вы обосретесь со страху наблюдая за тем, что я делаю вот этой вот хреновиной в моих руках». Причины подобных кардинальных изменений, Глускина, честно говоря, мало интересовали, у него были свои проблемы связанные со страшным желанием повысить демографический фон лечебницы, а точнее основной его проблемой было отсутствие «помощника», который поспособствовал бы ему в исполнении сего коварного плана. Невест нынче днем с огнем не сыскать, посему, еще раз, меланхоличным взглядом проследив за очередным истошно вопящем о божьем прощении психом, и метнувшейся за ним вооруженной и особо опасной тенью, достойной запечатления в уголовных хрониках НТВ, Эдди вернулся к прежнему своему занятию – самопальному кружку кройки и шитья.       — Итак, дамы, сегодня я покажу вам, как правильно снимать мерки с модели, — менторским голосом обратился он к сидящим вокруг него людям. Источающие не самое приятное для обоняния амбре дамы, отчего-то посвешивали головы на распоротые груди и сохраняли траурное молчание. «Не выспались и устали, наверное», - решил Глускин, и в сердцах швырнул свернутой в рулон лентой метра в голову одной из «нерадивых учениц», коих он пытался учить уму-разуму вот уже как третий день подряд. Неблагодарные шлёндры отказывались воспринимать свет науки должным образом и огорчали жениха всея дурдома от раза к разу все сильнее. Дама, которой жених пробил трехочковый, кстати говоря, вообще не подала никаких признаков, чего бы то ни было, что возмутило мужчину еще сильнее. Эдди злобно сплюнул на пол, потом посмотрел на плевок, подумал, что как-то некрасиво получилось, он же все-таки хороший мужик, а не свинья какая-нибудь, и тщательно затерев его подошвой ботинка, поднялся на ноги.       — Дуры, — категорично заявил жених тоном, не терпящим возражений, и широким шагом преодолев помещение, картинно хлопнул дверью собственных апартаментов, скрывшись с глаз людских. Если бы в помещении сидело жюри, то просто наверняка все поставили бы его артистизму максимальный балл. Отсутствие жюри Эдди опять же расстроило, и он, потоптав казенными, снятыми с какого-то хлопца ботинками, прохудившийся пол, уселся за швейный станок. Стоит сказать, что человек именуемый мистером Глускином, стоит заметить, что именно «мистером», а как простите еще обращаться к человеку, который уже пятый десяток разменял? Так вот этот самый человек неистово, прямо таки, прости пресвятой Волрайдер, с пеной у рта, все еще наделся встретить свою суженую ряженную.       К бабке-гадалке Эдди уже ходил, бабка, правда, почему-то с истошным воплем сгинула в пучину тьмы, оставив Эдди задумчиво чесать репу, но он тогда предположил, что это вероятно хороший знак, а бабка орала от восторга и побежала сидоровой козой, как глашатай трезвонить о скором браке мистера Глускина. Гадать Эдди тоже пытался, пару раз попытался и завязал на бантик, очень уж ему не понравилось, что после слов «суженая, ряженая приди ко мне наряженная» в зеркале появилось отражение злополучной «бабки». «Бабке», кстати говоря, тоже не особо понравилось, и она опять умчалась галопом, правда свечкой Эдди в нее все-таки попал, а то вот не надо к людям со спины подкрадываться. Во второй раз Глускин, по старой доброй русской традиции, кидал валенок через плечо, но так получилось, что войлочное изделие спикировало по голове какому-то галдящему мужику в рясе священника, от чего тот принялся грозить небу Волрайдером и книгой «какого-то-там-песка». Глускин, впрочем, воспринял священника, как хороший знак, «галдящий поп – к скорому браку» - решил тогда мистер Глускин, и ломанулся шить платье своей будущей суженной-ряженной.       Собственно говоря, время шло, фиалки вяли, а никакого движения на лучезарных горизонтах личной жизни не предвиделось, бухта любви пустовала, одноглазый змей спал, нефритовый стержень был не натерт… ну да к дьяволу, это уже лирика. Мистер Глускин, горестно вздыхая и картинно утирая немытую рожу платком, продолжал расшивать апогей дела всей своей жизни, - свадебное платье, - найденными в цеху шестеренками, потому что с бисером в этом месте, так же как и с невестами, вроде как был дефицит. Шестеренки то и дело отрывались и укатывались, чем расстраивали жениха еще сильнее. Плюнув на все это дело, но как обычно культурно подтерев за собой, Эдди повесил платье на обтянутый человеческой кожей манекен, заботливо разгладил складки, выгнал из хором тренированный хор тараканов, который должен был исполнять свадебный марш, и со спокойной душой улегся спать. Раздавшийся где-то сверху топот и вопли заставили жениха встать с належанного места, схватиться за швабру, которой он пару раз долбанул в потолок, пробурчал, что-то про нерадивых, совсем уж осатаневших соседей и вернулся обратно в койку, вытягиваясь в горизонтальной интерпретации постойки «смирно». Соседом мистера Глускина, был слегонца чудаковатый, но забавный парень Деннис, и временами Эдди казалось, что в хоромах Денниса он живет не один, а еще, как минимум с четырьмя людьми, ко всему прочему он почему-то вечно беспокоился за яйца и какие-то там куски пирога, пекарня у него там своя что ли, с курятником совмещенная? В общем, черт его разберет, Денниса Эдди терпел только за то, что тот частенько устраивал ему свидания в слепую. В общем и целом мистер Глускин уснул под все тот же аккомпанемент далеких воплей, топота и грохота.

* * *

      — Бонжур, папаша, ля мур примчался, — именно с такого словосочетания началось экстренное пробуждение Эдди ото сна. С режущего слух «папаша» он, мягко говоря, был обескуражен. С того факта, что на его бедрах восседало грязное нечто в платье, расписанное кровью едва ли не под хохлому, он грубо говоря ахуел. Продрав глаза, Глускин не сразу понял, причем тут примат подсемейства мокроносых, а когда понял, ахуел и обескуражился еще сильнее. Нечто почему-то варварски пихало его в немытую рожу концом топорища и вообще требовало к себе пристального внимания.       — Тили-тили тесто, жених и невеста? — зачем-то поинтересовался нарисовавшийся в дверном проеме Деннис, метнул в сторону парочки сублимированного рису и сраженный прицельно запущенной банкой консервированных бобов с грохотом свалился на пол, как куль с говном, прости пресвятой Волрайдер.       — Ты чой-та соседей моих бьешь, гарна дівчина? — с ошалелым видом поинтересовался Эдди, из-за шока перешедший на украинский, у елозящего на нем французского доморощенного Наполеона и стрелка просроченными бобовыми по совместительству. Наполеон развивать мысль не пожелал и отчего-то заговорил про какие-то там архивы, гаджеты, пресловутые девайсы и заказанный на eBay костюм пожарника, из сей молитвы цифровому Буцефалу, Эдди понял только то, что мечта уголовных сводок НТВ пришла в его дом, на кой-то черт, надев на себя казенное платье красоты нерукотворной.       — Я тут, значится, гадал на трупной гуще, — начал, наконец, «гарный дивчин», не переставая елозить, — и мне, значится, открылось будущее, — с восторгом продолжал вещать горе-Нострадамус французского посола, а после, выполнив неоднозначную фигуру топором, и попутно снеся с прикроватной тумбочки заточку, к которой столь отчаянно тянулся «папаша», завершил свою мысль эпическим, — жениться мне надо, в общем. Надевай портки, папаша, в церковь пойдем, я с корешами перетер, все уж готово, — войти в окончательную фазу когнитивного диссонанса, мистеру Глускину не дал тот факт, что новоявленная невеста вскочила с места и, шурша юбками, совсем уж не с женской силой сдернула Эдди с койки.       — Однако ж, какова шлёндра, — промямлил Эдди, но поднявшись с пола, все же пошел за воинственно настроенной невестой, логично рассудив, что на безрыбье и рак рыба, о вопросе вульгарности на фоне общей дурости произошедшего он как-то не особо и задумался.       Праздник проходил с огоньком, задором и спецэффектами. Мясной торт был съеден самим поваром, потому что никто другой не рискнул на него посягнуть не столько из-за ужасающего вида, сколько из-за поражающего обоняние даже самых искушенных гурманов, амбре, перед этим из торта выпрыгнул зажигательный дуэт братьев-близнецов. Правой почкой «подружки невесты», какой-то там Блэр, Эдди не запомнил как «ее» по батюшке, активно играли в бадминтон, сгусток потусторонней энергии и проебавший где-то пару пальцев хлопец, который попутно активно всем доказывал, какой он пиздатый журналист, и что этот день достоин книги, которую он же напишет, и назовет «69 оттенками сумасшествия». Седовласый, недокормленный мужик, называющий всех «дружочки», с ножницами в руках наглядно показывал, какие фокусы с исчезновением пальцев можно показывать, а так же рассказывал про новые веяния в сфере маникюра и педикюра. Местный святоша, не уступающий по настойчивости свидетелям Иеговы, ходил от человека к человеку, втолковывая им какие-то не писанные истинны о бренности бытия. В дальнем конце зала, один из гостей, с натужным пыхтением работал рукой, смотря на обезглавленные местным здоровяком трупы. Итоговый фурор произвела сама «невеста» тогда, когда бросила в толпу свадебный топор, полет снаряда оценило все приглашенное население, но, к сожалению, счастливчик, который этот топор поймал, судя по рубленой ране в районе головы, женихом станет еще не скоро.       Эдди за всей котовасией наблюдал со стороны, все еще не желая понимать и принимать все происходящее, как самую настоящую реальность, так что на поступившее от новоиспеченной «невесты» предложение – «удалиться в укромное место», он согласился с легкостью и решительностью.       — По полу валялись, сексом занимались? — таки закончил начатую присказку очухавшийся Деннис, но был опять нежно уложен обратно второй по счету консервной банкой. Мистер Глускин с укором посмотрел на подобравшую юбки «невесту», которая уселась на него всем своим нехилым весом. А вот в следующие мгновения мистер Глускин познал дзен и превратности жизни, потому что когда ваша жена впивается вам в рожу своими пальцами, и принимается неистово тискать за и без того худые щеки, с до пугающего коварной рожей приговаривая: «Наконец-то ты мой, седьмой архивчик», это, знаете ли, как-то пиздец, как подозрительно. В общем говоря, мистер Глускин, пожалел о том, что столь сильно хотел «чистой и светлой», потому что, как оказалось брак – это вам не платья шить.