There is no smoke without fire

Вечер был теплым, влажным, насыщенным и тёмно-розовым, характерным для Карибского архипелага, со всех сторон овеваемого хитрыми и противоречивыми ветрами. Эдварду было неспокойно: немного странного ожидания, не то радостного, не то почти спугнутого чрезмерно спокойным выражением лица Джеймса и стихийностью каких-то мелких кучерявых набегающих облачков. - Вот зараза. - Чего? - нарочито громковато тянет Кидд, лениво щуря глаза и потягиваясь спиной на скамье. Эдвард молчит. Волосы слегка трогает бриз с пристани, и это ранит где-то в груди почти радостным ощущением встречи: выдох вод принес не только очередной прилив и множество светящихся существ-огоньков из глубин. - Ты чего, Кенуэй? - Упорствуешь, Джим. Фраза была бы грубой, если бы не провалившаяся в неё улыбка. Такая явная, что понятно: загляни в глаза - искрит, и тепло, несмотря на их цвет. Он сошёл в порту, беспардонно потеснив носовым тараном своего судна несчастный "Бенджамин". Тот качнулся и тихо заскулил где-то в нижней палубе, отступая в сторону и натягивая дубовые канаты. Что примечательно, матросам, драящим палубу верхнюю, даже не пришло в голову вполне законно отреагировать на хамство. Округлив глаза, они проводили взглядами прибывшего. Прибывший, в свою очередь, глаза сузил, критически осматривая залив. Тот был, мягко говоря, загажен. В полумиле к востоку на песчаной банке валялась туша, смахивающая, в общем-то, на человеческую. Выпирающую её часть терзала пара крупных чаек. Эдвард романтически вздохнул. А, - понял Джеймс. Скосил куда-то взгляд, расслабив брови, повёл вечной бутылкой рома в руке. Со стороны причалов раздался выстрел, другой, третий. - Уж не знаю, что до тебя, Кенуэй, а мне здесь делать нечего. - Почему, Джеймс? Уплываешь? Эдвард еще стоял какое-то время рядом, пока его не отвлек короткий смешок. - Что? В Джиме шершаво проскользнула Мэри. - Ты так смешно таращишься, когда задумываешься. И по-прежнему незатейлив. - Не понял. - Забудь. И разбирайся с Нассау сам. - Что не так с Нассау, друг? - Не будь дураком, Эдвард. Остров либо уничтожат, либо порвут на куски. Это место мне сильно по душе, но защищаю я место другое. Эдвард нахмурился, всё ещё думая о своём: - Да неправда. Напоследок из-за длинной полосы туч с запада ярко выглянуло оранжевое солнце, осветив залив всего на минуту, а то и меньше. - Так будет с каждым, кто вдруг решит пререкаться, господа, - спокойно, но на повышенном тоне оповещает Роджерс, давно опустив пистолет и теперь рассматривая то, как яркая кровь растворяется в по-вечернему неподвижной воде около деревянного настила пристани. Закатный луч полоснул по лицу, и он прижмуривается так, как это делают все кошки. Позади, скрестив руки на груди, стоял какой-то высокий, но коренастый англичанин в дорогой и ухоженной морской форме, явно раздраженный происходящим. Наутро Эдвард волнуется как перед свиданием. Он расчесался, поправил бритвой бороду и виски, почистил от соли кожаные наплечники костюма. Чугунный утюг нагревать было долго и неприятно: всегда обжигался, либо прожигал дыры. С дорогой волнение только нарастает. Британский флаг реет высоко на гроте, и на самом деле в этом нет ничего хорошего, и стоило бы задуматься над словами Мэри, но Эдвард оголодало волочется в порт, надеясь лишь на одно. Роджерс там, иначе бы они спустили королевское полотно, вздумай он покинуть судно. Так и есть, и Эдвард в который раз удивляется себе и тому, в насколько воображаемом мире живёт. На крышах стоят часовые канониры со штыками, а настроение в гавани круто изменилось за ночь: прибрежные костры потушены и щедро засыпаны песком, дырявые палатки свалены в одну кучу. - В самом деле, а чего я хотел. Гладкой и слитной тенью он скользнул вдоль забора. Никто не замечает его, к тому же это давно вошло в привычку. Люди, рысящие мимо по раскаленному песку почти напуганы, взглядов не поднимают и стараются убраться от причалов как можно быстрее. Один знакомец, заправила одной из местных шаек, прямо на ходу снимает с головы потную тряпку с Роджером на лбу; кремниевый пистолет давно спрятан за отворот матросского жилета и виновато поблескивает дулом из-под шнуровки. Кенуэй, моментально вылупившийся из Эдварда, разом вытягивается на носках, щурит щедро подведенные глаза, высматривая нужное и крепко сводя челюсти. Галка мирно существует между "Рожью" и "Бродягой", совершенно целая и точно погружённая в мягкое сонное оцепенение. Адевале не было. Как и остальной команды. Брига Кидда тоже не наблюдалось: Мэри Рид оставалась верной своему ордену и упорной в своих представлениях о мире. - Мистер Чемберлен, я лучше вас понимаю ситуацию. Вудс никогда не разговаривает - он дарит поцелуи всему, к чему обращается: воздуху, людям, трупам, морю. Это всегда вызывало ревность. Как если бы эти поцелуи делались нарочно. Но нет, неприличная артикуляция - всего лишь изысканный дефект, крайне неизящно (хотя смотря с которой стороны глядеть) полученный в бою. Голос застиг врасплох, заставив вздрогнуть. Спорившие шли точно мимо Эдварда по другую сторону дохлого деревянного забора. - Вы головорез. - Я парламентер! - Вы ничем не отличаетесь от них. Вы вспыльчивы и говорите чрезмерно откровенно, открывая наши спины для местного отродья. - Неужто? Вудс злится. Даже через непроницаемую стену Эдвард видит, как тот рывком поднимает брови и опускает веки, и независимая улыбка снова мягко дёргает уголки губ. - Скоро приведут главных. Черная Борода Тэтч, Хорнигольд, Вейн. Может, Калико. Я как раз пытаюсь решить вопрос миром, Чемберлен, а вы мне упорно мешаете своим...мундиром. - Так-то оно так, но вы бы лучше обрабатывали их ртом в более традиционной манере. Мы здесь хозяева. Грохнул выстрел, и Эдвард только спустя несколько секунд понял, что спутал залп мушкетона с мощной пощечиной. Это оглушило. За забором замерли. Послышался негромкий, но выразительный вздох Чемберлена, крепко получившего по лицу. Эдвард опустил капюшон и шагнул в сторону прорехи в ограде, чтобы разобраться уже по-своему. - А, Дункан, мистер Уолпол, - благонамеренно тихо сказали из-за спины, подбирая под руку и с места начиная теснить в сторону. - Я, - ошарашенно брякнул Эдвард, успевший подзабыть свой неуспешный псевдоним. - Вот ваши деньги, милейший, - человек в парике втолкнул в его руку плотный конверт под сургучом. - Никаких реалов, чистые фунты. - Эй, постой, постой, - Эдвард, наконец, вышел из оцепенения, насупившись, - ты кто вообще такой? Человек смахивал на обычного английского чиновника класса среднего, но резво стремящегося к низшему. - Уходите с Нассау. И от губернатора. Он проплатил ваше добровольное отплытие из собственного кошелька, мистер Уолпол. Последнее прозвучало с нажимом. Эдвард возмутился откровенной глупостью происходящего. - Послушай, в этом конверте не более пяти монет. - В этом конверте чек. - Хороший розыгрыш. - Никак нет. - Но это чушь. Я не вижу в этом смысла. Это действительно было чушью. После того, что было между ними с Вудсом, сказанное звучало слишком бредово. - Я настаиваю, - сказал незнакомец, вежливо склонив голову. Шаги позади удалялись куда-то в сторону. - Отвалите, мистер. Эдвард приобрел угрожающее выражение лица. Они смотрели друг на друга не меньше минуты, прежде чем их разом отвлек манерный и звучный голос. Даже издалека можно было разобрать знакомые имена: Роджерс созывал "хозяев Нассау" к береговой черте. - Давайте-ка я сам решу это с губернатором Роджерсом, у нас и прежде случались дела, так что посредников я не воспринимаю на физическом уровне. - Послушайте. - А вы понюхайте. Эдвард вытянул с нагрудника мушкетон на случай "не особо важных переговоров", которые кончались обычно в духе "я его не видел". - Какой кошмар. Вы еще больший дикарь, чем Роджерс, а я ведь думал, что он хуже некуда. Из оградной прорехи за ними уже некоторое время наблюдал тот самый вудсов хам. - Чемберлен! И вы здесь, какая радость. Эдвард приветливо улыбнулся, пока что шутки ради доставая с груди второе дуло. Его смерили взглядом, задумчиво затянувшись трубкой. Не глядя на потного посыльного, качнули головой в сторону. - Вы свободны, мистер Боттом, спасибо. Более не обращая внимания на человека в парике и его прояснившееся в один миг тупое лицо, моряк приблизился к Эдварду, не протягивая руки. - Питер Чемберлен, долг велит мне представиться. Состою на службе у Его Величества, приставлен к Роджерсу опекать Нассау от его возможных...идей, холост и очень не люблю пиратов. Намёк был ясен. Кенуэй молчал: настроение портилось. - Вы не обратили внимания, что не раз уже обсуждённый губернатор не упоминал вашего имени касаемо этого притона "свободы"? Чемберлена вполне удовлетворило молчание в ответ. - В этом моя вина. Очевидно, Вудс бы первым делом начал заливаться про вас на каждом углу, но не для дела, а по своим личным сучьим потребам. Тут он прищурился, снова затянулся едва тлеющей трубкой и продолжил: - Он слепец, волочащийся против Бога точно в адово пекло. Я - рационал, понимающий реалии жизни. Вы не лидер на этом острове, но именно вы можете изменить ход событий. Как? Тут уж вам решать. Можете повлиять через своего любовника, можете использовать голый энтузиазм. В любом случае, вам удастся осуществить задуманное. Видимо, родились под счастливой звездой. Чемберлен долго смотрел в упор, по-своему расценивая явно угрожающее молчание. - Я порядочный человек и, вдобавок, азартный, потому не буду вязать или стрелять вас здесь, однако извещаю: не приближайтесь к форту Нассау, не завязывайте бесед с губернатором Вудсом Роджерсом, не пытайтесь лезть в наши дела. Вас убьют, Кенуэй, едва заметят поблизости. Эдвард дёрнул губами, когда к нему развернулись спиной, но по-прежнему не сказал ни слова. Солнце пекло всё жарче, и он решил напиться в таверне. - Никаких наводок на реаловые сегодня, - Эдвард сел за доску стойки, - только ром. Надирался долго. Пить мог помногу и без неприятных последствий, если не считать повышенную склочность дурной чертой, разумеется. - Ну, - его негромко позвали сзади, и тон опять показался высокомерным, - и что это? - И то. - Пойдём. - Никуда не пойду, пока не объяснишься. Вудс зашёл сбоку, оперся о столешницу локтем. Лицо его было усталым, но спокойным. - У меня небольшая проблема. - Да уж вижу. - Меня посадили на цепь. - Шутишь, губернатор. - Какие уж тут шутки, - Вудс обвёл ветхое помещение взглядом, поднял палец, выхватив взглядом большие и чрезмерно выпуклые глаза эфиопа по ту сторону столешницы. - Мне то же самое. С пару минут Кенуэй молча изучал Роджерса с головы до цепочки часов, уходящей под жилетку. Наконец не выдержал: - Что это значит? Некоторое время губернатор покачивал стаканом в руке, якобы придирчиво изучая налитую мерзость. Эдвард не выдержал снова, даже голосом дрогнув от случайно вырвавшейся насмешки. - Между прочим, это очень даже неплохой ром. - Он мог бы быть еще лучше, если бы так не горчил на каждом глотке, - желчно отпарировал Роджерс, сразу после раздраженно вздохнув, - за мной закрепили зодчего, как ты уже мог видеть и слышать. И этот соглядатай с военно-морским стажем теперь решает, что и как мне делать. Эдвард неопределенно повёл головой и правым плечом. Проглядел, как у собеседника залегла морщина между бровей. - Слушай, пират, ты вообще сидишь в этой таверне по моей милости, - Вудс разозлился. - А без милости что? - Висеть на рее собственной посудины. Эдвард развернулся на стуле и воззрился исподлобья со своей классической терпеливой улыбкой, которая улыбкой почти и не была, если приглядываться внимательнее. Вудс уже тяжело дышал, вышедший из себя и злой, как тысяча чертей. Не сговариваясь, они хлопнули по столу ладонями с мелочью. Эдвард фыркнул. - Вот это по мне, губернатор. Он тащил его за руку, с легкостью обходя все эти препятствия вроде женщин, развешиваемого ими белья, старых бочек, кустарников, детишек, снастей, собак, пьяниц, углов домов, крепко сцепив жилистое запястье пятернёй. Ведомый Эдвард же сосчитал лицом почти все листья низко висящих веток пальм, то и дело отфыркиваясь и скаля белые зубы. Через какое-то время земля поехала из-под ног: они вырвались сквозь густые заросли на белый плёс. - М, - выступающие клыки сверкнули в последний раз: Роджерс зацеловал его, нервно и уже слегка подёрнуто закрыв глаза. Они лизались беспорядочно и пылко, точно вчерашние возлюбленные, которым грозила расправа суровых родителей; Вудс Роджерс находил Эдварда невероятно чутким душой; Эдвард считал Вудса зазнобой, ему нравилось, как из-под вечной аристократической ленцы выглядывает что-то предельно своё, близкое, рьяное; в этом они держались друг друга, и этим были очарованы. Так и сейчас, замечает Кенуэй, и как раз в этот момент его зовут по фамилии, грубовато забираясь тёплыми ладонями под жёсткую от солёной воды рубашку, прямиком на живот и избитую наколками грудь. Так и сейчас. Они замирают на момент, целуясь особенно глубоко, пока Эдварда не кусают за язык. Оказывается, Вудс находит крайне привлекательным дыхание со свежим перегаром поганого рома, долей табака и морской соли с закопченной кожи. У него кружится голова, он не боится. Тонкая, но жесткая ладонь взрезает от паха до горла, его вздыбленная развороченная этим лезвием кожа - ассассинская форма, сидящая как литая, нательная рубашка, раздёрганный пояс, случайно выдернутые вперед ножны. За этой бороздой кипит, дышит и подрагивает раскаленное тело. Оба дула и вовсе распустились на портупее и поглядывают точно Роджерсу в лицо. Они останавливаются снова, без слов совещаясь, где упасть. Так и не решив, Эдвард подхватывает Вудса под бёдра и оттаскивает подальше от воды, почти что роняет на песок, одновременно кидая кобуру с мушкетонами на шершавую кору поваленной пальмы, уже предугадывая, как на этот же ствол забросит гладкое тягучее тело, как царапнет острым взглядом взгляд, как сомкнутся бледные руки на его опалённых лучами плечах. - Мальчик, - голос Роджерса рвануло вверх как птицу первым порывом ветра в начищающийся шторм: уткнувшись горячо раскрытыми губами в шею, обычно сдержанный, Эдвард резковато ткнулся между широко растолканных в стороны бёдер. Они перестают лишь тогда, когда загнанное дыхание Вудса совсем сходит на нет, а взгляд теряет осмысленность. Ослабевшие руки зарываются в растрепавшуюся пшеничную голову, высокая скула утыкается в мокрый висок, Эдвард дотягивается до прихваченной с собой бутылки, делает несколько глотков и срубается глубоким, мёртвым сном. Он щурится на белый рассвет и сегодня особенно чётко ощущает себя пиратом в полном смысле слова, со всеми поступками и последствиями. Он смотрит на солнце, и его ярко-синие глаза сейчас выглядят почти что вскипевшей на гребне волны пеной. Вудс спит, гладко забранные накануне волосы растрепались по коже длиннополого плаща. Через несколько секунд Эдвард отыскивает глазами свои льняные штаны, правый сапог, повязку на лоб. У него пошаливает в висках, то сжимая, то отпуская. Подтягивая к себе штаны за самый край правой штанины, он наблюдает, как бирюзовая волна по-утреннему ласково лижет пятку Роджерса. В его голове зреет нехороший, злой план, от которого у него что-то скрипит где-то на сердце. Прежде чем понять, что именно, он забивает уже вторую трубку. Вся проблема была в том, какими связями он оброс за последние годы. Джеймс Кидд, который занял немало пространства на полке с пометкой "важное", был двуличным человеком во всём. Она резко осуждала те его безнравственные или преступные дела, что шли поперек её задач. Как только случалось что-то подобное, начинались упрёки, достававшие до поистине больных мест. "Посмотри на себя, Эдвард", "исправь содеянное, Эдвард", "во что ты превращаешься, Эдвард". Во всём этом плавала изрядно подтухшая рыба. И ему удалось взять её за хвост. Взять, потащить, но не вытянуть, конечно. Больно была тяжела и пропиталась водичкой. "Забудь. И разбирайся с Нассау сам". В трубке зашептался разжигаемый табак. Дым смешался с туманом в голове и тем, что стелился в траве на отдалении. Он задумал убийство, жесткое и беспринципное, и это дело ничем не отличалось от тех прочих, что вызывали неизбежную порицающую критику. Однако Чемберлен был также неугоден Тулуму, как и Вудс, и за такое убийство орден ассассинов потрепал бы его по щечке, и Мэри, прежде праведная и моральная, слова бы не сказала против. Ему стало противно. Он почти чувствовал себя игрушкой в руках разномастных и полуголых отщепенцев в кустах, и их форма душно теснила грудь, даже будучи на этой самой груди широко распахнутой. - Ну вот. У меня опять отсырели часы. Сонный голос выводит из размышлений, он оборачивается на него всё будучи слепым от дум, натыкается глазами точно на мёртвый циферблат. Ещё бы: серебряная луковка наполовину зарылась в мокрый мелкий песок, выпав из внутреннего кармана жилета. Десять часов и три минуты одиннадцатого, какое изящное напоминание начала их вчерашнего свидания. - Не заводи их больше, пожалуйста. Вудс улыбается, подтягивая выше голое колено. - Что за чушь? Заведу, конечно. Просушу и заведу. Эдвард проводит ладонью по лицу, кивает, весело дёрнув углами губ. Разумеется, позже Роджерс недосчитается часов. Человек на пристани почти скорбно смотрит на расклёванный чайками труп. Он не был знаком с этим человеком, нет. Это тело напоминает ему самого себя, большого, некогда сильного мужчину, теперь разъедаемого птицами и паразитами. Он бессилен перед внешними факторами, такими слабыми и пустоголовыми, что даже хуже поморников. "Мы радикально поссоримся, если ты сделаешь это". Лежа на боку на песке в одних штанах, молча наблюдая, как Роджерс сушит свои вещи на пальме рядом с его оружием, Эдвард сочинял возможные ответы на свою инициативу. Разумеется, он не сказал и не скажет ни слова. Проходит часа два, они успевают наговориться, покурить, допить вчерашний ром. Правда, после него Кенуэй снова наглеет и тащит к себе на колени, наводя беспорядок в только почищенной одежде. Он низко смеется после шлепка по ладони. Вудс наспех прибирает волосы, когда солнце начинает всерьез печь: опаздывает, его давно потеряли. Эдвард не смотрит ему вслед, но смотрит, как оставленные сапогами следы раз за разом равнодушно поглощает мирный прибой. Когда последний исчезает, он встряхивает хоть и тяжелой, но лихой головой и вбегает в воду, поднимая фонтан брызг. Про себя он решил, что теперь будет красть часы на цепочке после каждого раза. А если они не остановятся сами, поможет. Своими, проверенными методами.