Звездная ночь, знаменующая поражение

      Ночь наступила необъяснимо внезапно, как оно обычно бывает, когда на счет времени не остается времени. Казалось, только минуту назад горизонт алел всеми оттенками красного, заодно подкрашивая и облака, и паруса, и едва скрипящие мачты, и даже море, но вот уже место розоватого неба над головой, заняла всепоглощающая тьма. Вопреки определению, она не казалась чем-то мрачным и пугающим, а наоборот – напоминала заботливую мать, укрывающую своего ребенка от столь измучившего дневного зноя. Вообще, ночь в тот день выдалась на удивление светлой: мириады звезд мерцали на небесном черном полотне, напоминая блеск дорогой шелковой ткани, а полная луна, отражаясь в водной глади, сверкала в два раза ярче. Прекрасная ночь – самое лучшее завершение исторически судьбоносного дня!       Огромный флот из более сотни кораблей бесшумно пересекал Ла-Манш, представляя собой столько же пугающее, сколько и величественное зрелище. Легкая потрепанность кораблей знаменовала нелегкую победу в битве, длившейся явно не день, и не два. Тем не менее, ни на одном из судов не было слышно ни радостных пьяных возгласов, ни музыки, ни смеха. Все было погружено в мертвенное ночное молчание, словно победители вдруг ощутили себя проигравшими. Но нет! Все вокруг спало тем разгульным быстрым сном, которым так отличаются морские люди. В ту знаменательную ночь бодрствовали лишь капитаны судов, их штурманы, и одинокая темная фигура, устало облокотившаяся об борт корабля, и, предельно сосредоточившись, всматривающаяся куда-то вдаль, туда, за бушприт, за горизонт, словно силясь что-то разглядеть среди ночного мрака. На бледном красивом лице, казавшемся в лунном свете почти хрустальным, отражался целый ворох мыслей, бушевавший в этой голове. Юноша то угрюмо сдвигал на переносице на удивление густые брови, то задумчиво прикусывал губу, то зло сжимал кулаки, впиваясь в мягкую кожу ногтями. Он то срывался, и мерил палубу широкими шагами, то вновь припадал к борту, в почти скучающем жесте поддерживая лицо ладонью. В тот момент он напоминал дикого опасного зверя, метавшегося между двумя добычами. Вдруг, резко выпрямившись, юноша отошел от края и, оправив сбившуюся широкополую шляпу, быстрыми шагами стал спускаться в трюм. И на палубе вновь воцарилась тишина. В тот же самый момент, другой молодой человек предстал бы перед случайным зрителем на удивление жалким зрелищем. Изодранный почти до лохмотьев некогда дорогой камзол сейчас свисал с его фигуры ошметками, в спутанных темно-каштановых волосах кое-где еще виднелись засохшие сгустки крови, а на белоснежных штанах тут и там виделись грязь и копоть. Прикованный к стене железными наручниками, покрытыми крайне маленькими, но тем не менее ужасно острыми, шипами изнутри, он не мог сделать ни движения, не причинив себе тем самым еще большей боли, поэтому он замер в полной неподвижности, уныло понурив едва заметно кудрявую голову. Но, несмотря на все факторы, от него еще исходила невероятная духовная сила и непоколебимость, словно говорящая о том, что пусть он и не победил телесно, его дух сломить им не удастся. Во мраке карцера эти большие зеленые глаза сверкали ярким огнем.       Внезапно раздался мерзкий скрежет поворачиваемого в замке ржавого ключа и, после некоторого колебания, дверь всё же медленно отворилась, ослепляя пленника ярким светом из фонаря вошедшего. Стоявший на пороге камеры человек по-хозяйски облокотился об косяк, и пристально посмотрел на скорчившуюся под его ногами фигуру. Пара ярко-зеленых глаз встретилась - невозможно передать все те мысли, что появились в голове у их обладателей на протяжении этой доли секунды. Раздался тихий смешок, тем не менее, показавшийся тогда обоим самым громким звуком на свете. - Судя по всему, ты так и не хочешь признавать свое поражение, верно, Испания? – нахально усмехнулся вошедший, победно смотря на противника сверху вниз. Он в пару шагов пересек карцер и, поставив лампу на пол у самого носа сморщившегося от яркого света испанца, присел на корточки, чтобы оказаться на его уровне, и еще раз пристально вгляделся в лицо поверженного врага, - Ну же, может ты все-так скажешь, куда двинулся твоя разгромленная армада, и входит ли в его планы повторная попытка опозориться. - Да ты, как я погляжу, отбил себе вместе с мозгами последнюю память, - криво усмехнулся Испания, во всей красе показав свою рассеченную губу, - Сколько еще раз ты будешь приходить сюда и спрашивать одно и тоже? Ты же знаешь ответ, ведь так?       Этот вопрос резанул Англию по живому, пожалуй, он и сам бы не смог дать на него ответ. В тот момент ему на долю секунды ужасно захотелось признаться во всем, отпустить его, и крепко-крепко обнять, но всё же причины, почему он не мог этого сделать, перевешивали все гуманные доводы. У него был долг не только перед своим сердцем, но и перед своей страной, своим правительством, своим народом. Сделав то, что так заманчиво ежеминутно мелькало в его голове на протяжении всей последней недели, он автоматически лишался и авторитета у других государств, и возможной добычи в виде остатков испанской армады. Именно поэтому он терпел. - Я просто еще надеюсь, что ты не так туп, каким кажешься на первый взгляд, и все же расскажешь то, что знаешь, чтобы мне вновь не пришлось марать о тебя свои руки. - Что, опять будешь меня бить? – Испания еле заметно улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами, и, слегка покачав головой, продолжил, - Как же ты мне надоел. Пойми, сколько бы ты меня не пытал, я не отступлюсь от своего: стать предателем, выдать своих – да я бы скорее умер, будь у меня такая возможность! Последние слова он произнес с такой ненавистью и злостью во взгляде, что Англия, внутренне вздрогнув, на миг усомнился в том, что перед ним тот самый Испания, которого он знал столько лет. Жизнерадостный и неутомимый парень в одно мгновения предстал перед британцем в совершенно ином свете: казалось, что это Англия сейчас корчится у него под ногами. - Ну, уж нет, - ответил британец, скривив губы в усмешке, - Для такого крепкого орешка, как ты, у меня припасена особая методика. Думаю, пришло время ее использовать. Испанец подозрительно и слегка напряженно посмотрел на Англию, который, в свою очередь, лишь пуще оскалил зубы. Ему определенно нравилось такое положение дел. Не в силах более противиться соблазну, Артур жадно впился в губы испанца.       Сказать, что Антонио удивился, - это ничего не сказать. Глаза испанца широко распахнулись, выражая яркую смесь шока и испуга, бушевавшую в его душе, он ошарашенно дернулся назад, довольно-таки больно ударившись затылком о стену, и раздирая наручниками кожу на беззащитных запястьях. В тот же миг Испания ощутил на своих губах странный металлический привкус, и едва слышно замычал, когда Англия стал слизывать кровь с прокушенной губы, однако даже это малейшее звуковое колебание было услышано чутким слухом пирата, ни капли не постаравшегося сдержать довольного смешка. Все это продолжалось лишь десяток секунд, но данного времени Англии оказалось вполне достаточно, чтобы, нагло воспользовавшись кратковременным замешательством Фернандеса, прервать грубый требовательный поцелуй и переместиться ниже, лаская и всасывая смуглую кожу на тонкой шее, попутно освобождая Испанию от камзола. Эти действия англичанина вывели Антонио из забытья. Внезапно, словно наконец-таки очнувшись от долгого сна, Испания вновь оттолкнулся назад, силясь вырваться из цепкой хватки англичанина, но тот, несмотря на хлипкое телосложение, оказался более чем силен, и без особого труда удержал испанца на месте. - Ты никуда от меня не убежишь, - довольно промурлыкал Англия и прежде, чем Испания успел бы что-нибудь сказать, несильно прикусил того за ухо, на что Антонио, судорожно сжав кулаки, едва слышно простонал сквозь зубы и тяжело выдохнул, обжигая шею британца горячим дыханием, тем самым вызывая по всему телу Артура приятную дрожь. Поудобнее устроившись между ног испанца, он быстро расстегивал пуговицы его белоснежной рубашки, попутно любуясь красотой открывавшегося ему тела. Эти смуглые ключицы, немного проглядывающие ребра и едва выпирающие кубики пресса манили, притягивали взгляд, вызывая сильнейшее желание прикасаться к ним снова и снова. Карьедо казался на удивление тихим, и это не могло не настораживать бывалого пирата: он знал своего врага слишком хорошо, чтобы поверить в это спокойствие, однако он все же решил снять оковы с рук Испании – в данной ситуации они только мешались. Тем не менее, он решил быть настороже, ибо кто знает, какой подлости можно ожидать от этого испанца. Немного приподнявшись, он достал из внутреннего кармана камзола маленький позолоченный ключик и, быстро вставив его в замочную скважину, снял металлические наручники с кровоточивших запястий. Испания тихо облегченно выдохнул и, притянув израненные руки к себе, стал торопливо растирать кисть, разгоняя кровь, не отводя страшного взгляда от лица Англии, но, тем не менее, до сих пор не выражая ни малейшего признака агрессии. Решив не разбираться в этих странностях его поведения, Артур, резко дернувшись вперед, припал губами к загорелой груди, неторопливо играясь языком с расположенными на ней сосками, на что Антонио почти так же тягуче протянул руку к светловолосой голове Кёркленда, запуская ее в колючие непослушные пряди.       Англия зло зашипел, когда почувствовал, как эта самая рука резко оттянула его голову назад за волосы. Взгляд Испании горел зеленым огнем, на губах играла ехидная ухмылка, он еще раз игриво дернул за светлые пряди. Не в силах более смотреть на это лицо, Артур с размаха дал ему смачную пощечину. Англичанин был уверен, что не вложил в этот удар более трети своей силы, но звук раздался такой, словно он бил его не рукой, а кнутом. Фернандес почти забавно сморщился от боли, он больше не улыбался. Артур, дольный тем, что показал, кто здесь хозяин, грубо схватил Испанию за запястья, вызывая тем самым недовольное шипение, но, в рассинхрон с первоначальной жестокостью, как можно более нежно коснулся их губами, выцеловывая каждый миллиметр поврежденной кожи. Испания в прострации замер на месте, не отводя немигающего взгляда от лица Англии, который, нехотя оторвавшись от бархатистой кожи, торопливо снимал штаны с замешкавшегося Антонио. Затем он весьма резко схватил его за лодыжки и, уложив на лопатки, закинул ноги себе на плечи. Артур мельком взглянул на лицо испанца и вдруг ощутил непреодолимое желание его поцеловать, однако, когда он наклонился, Фернандес сам резко впился в узкие губы, обхватив шею британца красивыми руками. Он целовался настолько страстно и с такой сильной отдачей, что в первый миг британцу чуть не снесло голову, он был поглощен им безраздельно, этой яркой солнечной вспышкой. Их языки переплетались в странном, одним им понятном танце, и казалось ничто на свете не силах заставить это остановиться. Испания быстро прошелся языком по нёбу Артура, и грубо прокусил ему губу, чтобы затем, не отрываясь, слизнуть выступившие капли крови.       Этого Англия вынести уж не мог. Резко разорвав поцелуй и избавив испанца от нижнего белья, он нетщательно смочил пальцы слюной и, торопливо переместив его ноги на уровень своих бедер, ввел в Антонио сразу два пальца. Откликом на эти его действия послужил громкий вскрик Карьедо, судорожно сжимавшего плечи англичанина. Он вновь забавно сморщился, и громко застонал, когда Англия стал ускоренно двигать пальцами, растягивая сжимающееся колечко мышц. У Артура почти не оставалось сил терпеть. Не вводя третий палец, он вновь закинул ноги испанца себе на плечи, и, быстро приспустив штаны, резко вошел наполовину. Испания снова громко застонал, по его телу прошлась волна дрожи. Он сильно сжал ногами бедра Кёркленда, руками – ткань камзола, и замер, словно пленный в ожидании казни. Англия, выдохнув, остановился, давая ему немного времени привыкнуть, а затем с утроенной силой стал вколачиваться в беззащитное тело Фернандеса.       Вмиг карцер наполнился громкими хлюпающими звуками. Англия быстро вбивался в податливое тело испанца, вызывая в ответ множество криков, стонов и просьб. Он отчаянно прижимался к Артуру, то всхлипывая, то зовя его по имени. Сам того, возможно, не желая, испанец приносил столько различных ощущений, что оторваться от него казалось невозможным. Эта узость, эти крики и это отчаяние, с которым Карьедо цеплялся за англичанина, просто сносили тому крышу, заставляя ускоряться до предела. Британец каждую секунду наклонялся, чтобы поцеловать то шею, то грудь испанца, оставляя по всему телу множество засосов и синяков. Но долго так продолжаться не могло. С громким протяжным стоном Испания излился себе на живот, до синяков сжимая плечи Артура, который, сделав в ослабленное тело еще пару толчков, так же кончил, прикусив губу, и устало опустился на Антонио.       Пару минут они просто лежали рядом, инстинктивно продолжая крепко обниматься и слушая, как шумят волны за бортом, как капает где-то в глубине камеры вода, как, стуча лапками по полу, пробегает корабельная крыса, как жадно дышит другой – и, пожалуй, оба сейчас находили в этом некую романтику. - И всё-таки ты ублюдок, - немного отдохнув, проговорил Испания, странно улыбнувшись, - Использовать это против меня было низко с твоей стороны. - Ты о чем? – хрипло осведомился Артур, вяло поднимаясь с холодных досок. - И как ты только об этом узнал? – продолжал свой монолог Антонио, то ли не заметив, то ли проигнорировав вопрос, - Неужели я где-то прокололся? Или же тебе кто-то об этом донес? Нет, это было бы странно. - Что ты имеешь в виду? - уже громче произнес англичанин, резко перебив болтливого Карьедо. - А? Ну, я о том…, - испанец заметно смутился и быстро отвел взгляд в сторону, - Я о том, что ты мне нравишься, причем уже довольно-таки давно, думаю, лет пятьдесят или шестьдесят. И ни слова о моей церкви и религии! - громко возвестил Испания, увидев, как многозначительно открылся рот британца, - я знаю все ее каноны лучше тебя, и прекрасно понимаю, во что влип. Но, как говорится, сердцу любить не запретишь При этих словах его лицо озарила лучезарная улыбка. - Вообще-то, говорится «сердцу любить не прикажешь», болван, - произнес англичанин и, не дав дальнейшему потоку слов начать литься, быстро заткнул Испанию поцелуем. К этому моменту, оба уже забыли и о войне, и о пытке, и об информации, которую одному надо любыми способами выяснить, а другому – сохранить. Поглощенные друг другом они не помнили ни о чем. Пожалуй, давно мир не знавал столь удивительной ночи.